Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
d0fca50ad874e89fd7f953bd5f74f1a2 - Г. Ф. Лавкрафт, Адольф Де Кастро: Последний опыт

Г. Ф. Лавкрафт, Адольф Де Кастро: Последний опыт

Г. Ф. Лавкрафт, Адольф Де Кастро: Последний опыт

I

Лишь очень немногим известна истинная подоплека истории Кларендона, как, впрочем, и то, что там вообще есть какая бы то ни было подоплека, до которой так и не сумели докопаться газеты. А ведь незадолго до пожара эта история стала настоящей сенсацией в Сан-Франциско – как из-за паники и сопутствовавших ей ужасных обстоятельств, так и вследствие причастности к ней губернатора штата. Губернатор Дальтон, следует припомнить, был лучшим другом Кларендона и впоследствии женился на его сестре. Ни сам Дальтон, ни его жена никогда публично не обсуждали эту тягостную историю, но кое-какие отдельные факты все же стали известны ограниченному кругу людей. Именно поэтому, а также ввиду всех прошедших лет, придавших ее участникам некую безликость и неопределенность, приходится помедлить, прежде чем пускаться в исследование тайн, столь тщательно сокрытых в свое время.

Назначение доктора Альфреда Кларендона на должность руководителя тюремной больницы в Сан-Квентине (это случилось в 189… году) было встречено в Калифорнии с живейшим энтузиазмом. Наконец-то Сан-Франциско удостоился чести принимать одного из величайших биологов и врачей того времени, и можно было ожидать, что ведущие специалисты в области медицины начнут стекаться сюда со всего мира, чтобы перенимать его мастерство, пользоваться его советами и методами исследований, а заодно и помогать справляться с местными проблемами. Калифорния буквально за одну ночь превратилась в центр медицинской науки с мировой репутацией и огромным влиянием.

Губернатор Дальтон, стремясь распространить эту важную новость, позаботился о том, чтобы в прессе появились подробные и как можно более восторженные сообщения о вновь назначенном лице. Фотографии доктора Кларендона и его дома, расположенного неподалеку от старого Козлиного холма, описания его карьеры и многочисленных заслуг, доходчивые изложения его выдающихся научных открытий – все это печаталось в самых читаемых калифорнийских газетах до тех пор, пока публика не прониклась некой отраженной гордостью за человека, чьи исследования пиемии в Индии, чумы в Китае и прочих родственных заболеваний в других областях земного шара должны были вскоре обогатить медицину антитоксином, имеющим революционное значение – универсальным антитоксином, который будет подавлять лихорадку в самом зародыше и, таким образом, обеспечит ее полное уничтожение во всех формах.

За этим сенсационным служебным назначением стояла длинная и довольно романтическая история ранней дружбы, долгой разлуки и драматически возобновленного знакомства. Десять лет тому назад Джеймс Дальтон и Кларендоны жили в Нью-Йорке и были друзьями – даже больше, чем просто друзьями, так как единственная сестра доктора, Джорджина, в юности была возлюбленной Дальтона, а сам доктор – его ближайшим приятелем и протеже в годы их совместной учебы в школе и колледже. Отец Альфреда и Джорджины, акула Уолл-стрита из безжалостного старшего поколения, хорошо знал отца Дальтона – настолько хорошо, что в конце концов обобрал его до нитки в памятный для обоих семейств день схватки на фондовой бирже. Дальтон-старший, не надеясь поправить свое положение и стремясь обеспечить своего единственного и обожаемого сына с помощью страховки, немедленно пустил себе пулю в лоб; но Джеймс не стремился отомстить. Таковы были правила игры, считал он, и не желал зла ни отцу девушки, на которой собирался жениться, ни многообещающему молодому ученому, чьим поклонником и защитником он был в годы их учебы и дружбы. Вместо этого он сосредоточился на изучении юриспруденции, понемногу упрочил свое положение и через соответствующее время попросил у «старого Кларендона» руки Джорджины.

Старый Кларендон отказал ему твердо и публично, торжественно заявив, что нищий и самонадеянный выскочка-юрист не годится ему в зятья.

Последовала бурная сцена. Джеймс, высказав наконец морщинистому флибустьеру то, что следовало сказать давным-давно, в гневе покинул его дом, а вместе с ним и сам город – и с головой окунулся в политическую жизнь Калифорнии, надеясь после нескольких успешно проведенных публичных баталий прийти к должности губернатора. Его прощание с Альфредом и Джорджиной было кратким, а потому он так никогда и не узнал о последствиях сцены в библиотеке Кларендонов. Лишь на день разминулся он с известием о смерти старого Кларендона от апоплексического удара, и этот день изменил весь ход его жизни. Он не писал Джорджине все последующие десять лет, зная о ее преданности отцу и ожидая, пока его собственное состояние и положение смогут устранить все препятствия к браку. Не посылал он весточек и Альфреду, который относился ко всему происшедшему с холодным безразличием, так свойственным гениям, осознающим свое предназначение в этом мире. Храня редкое даже в те времена постоянство, он упорно поднимался по служебной лестнице, думая лишь о будущем, оставаясь холостяком и интуитивно веря, что Джорджина тоже ждет его.

И Дальтон не обманулся. Возможно, как раз именно потому, что от него не было никаких известий, Джорджина не обрела иной любви, кроме той, что жила в ее мечтах и ожиданиях, и со временем занялась новыми обязанностями, которые принесло ей восхождение брата к славе. Альфред не обманул возлагавшихся на него в юности ожиданий – этот хрупкий мальчик неуклонно возносился по ступеням науки, и притом с ошеломляющей скоростью. Худой и аскетичный, с пенсне в стальной оправе и острой каштановой бородкой, доктор Кларендон в 25 лет уже был признанным специалистом, а в 30 – мировым авторитетом в своей области. С безразличием гения пренебрегая житейскими делами, он целиком зависел от заботы и попечения своей сестры и втайне был рад, что память о Джеймсе удерживала ее от других, более реальных союзов.

Джорджина ведала делами и хозяйством великого бактериолога и гордилась его успехами в покорении лихорадки. Она терпеливо сносила его странности, успокаивала во время случавшихся у него иногда вспышек истерического фанатизма и улаживала его размолвки с друзьями, которые время от времени происходили из-за открытого пренебрежения брата ко всему менее значительному, чем целеустремленная преданность чистой науке. Несомненно, Кларендон временами вызывал раздражение у обычных людей, так как никогда не уставал умалять служение личному в противовес служению человечеству в целом и осуждать тех ученых, которые смешивали семейную жизнь или повседневные житейские интересы с занятиями абстрактной наукой. Враги называли его педантичным занудой, но его почитатели, восхищаясь накалом исступления, до которого он доводил себя работой, почти стыдились того, что имеют какие-то иные интересы или устремления за пределами божественной сферы чистого знания.

Доктор много путешествовал, и Джорджина неизменно сопровождала его. Однако трижды он покидал ее и предпринимал долгие путешествия в странные и удаленные области азиатского континента, исследуя экзотические лихорадки и полумифические виды чумы. В этих странствиях его направляла твердая уверенность в том, что именно из неизведанных земель таинственной древней Азии происходило большинство болезней на земле. В каждом из этих случаев он привозил с собой экзотические сувениры, которые добавляли эксцентричности его дому, и без того прослывшему странным ввиду неоправданно раздутого штата слуг-тибетцев, подобранных где-то в Учане в период эпидемии, о которой мир так никогда и не узнал, но во время которой Кларендон обнаружил и выделил возбудителя черной лихорадки. Эти люди были выше ростом, чем большинство тибетцев и явно принадлежали к племени, малоизученному во внешнем мире. Они были худыми, как скелеты, и некоторые шутники даже утверждали, что таким образом доктор пытался воплотить в жизнь анатомические модели своих студенческих лет. В свободных черных шелковых мантиях жрецов религии бон, которые Кларендон сам подобрал для них, они выглядели в высшей степени гротескно, а какое-то холодное безмолвие и резкость их движений усиливали окутывавшую их завесу таинственности и внушали Джорджине странное и тревожное ощущение, что она ступила на страницы «Ватека» или «1001 ночи».

Но самым необычным из челяди был главный доверенный слуга и ассистент Кларендона Сурама. Доктор привез его из своего длительного путешествия по Северной Африке, во время которого он изучал некоторые непонятные случаи перемежающейся лихорадки, бытовавшей среди загадочных туарегов Сахары, о происхождении которых от главенствующего племени исчезнувшей Атлантиды давно ходили толки среди археологов. Сурама, человек огромного ума и, по-видимому, необъятной эрудиции, был таким же патологически худым, как тибетские слуги – его смуглая, похожая на пергамент кожа так плотно обтягивала оголенную макушку и безволосое лицо, что все линии черепа выступали чрезвычайно рельефно. Эффект «мертвой головы» усиливали тускло горящие глаза, посаженные так глубоко, что видны были только темные пустые глазницы. В отличие от идеального слуги он, несмотря на внешнюю бесстрастность, не прилагал абсолютно никаких усилий, чтобы скрывать свои эмоции. Напротив, его окружала неуловимая атмосфера иронии и мрачноватого веселья, сопровождавшегося иногда глубоким гортанным смехом – так могла бы смеяться гигантская черепаха, только что разорвавшая на куски беззащитного пушистого зверька и теперь направлявшаяся со своей добычей к морю. Некоторые друзья Кларендона считали, что Сурама похож на индуса высокой касты, но многие соглашались со сразу же невзлюбившей его Джорджиной, заявлявшей, что мумия фараона, если бы ее каким-то чудом удалось оживить, была бы подходящей парой этому сардоническому скелету.

Дальтон, занятый бесконечными политическими сражениями и отделенный от интересов Востока особой независимостью старого Запада, не следил за головокружительным взлетом своего бывшего товарища; Кларендон же и подавно ничего не слыхал о губернаторе, который был неимоверно далек от мира науки. Обладая независимым, даже, пожалуй, избыточным, состоянием, Кларендоны много лет оставались верны своему старому дому в Манхэттене на 19-й Восточной улице, и населявшие его духи предков, должно быть, очень косо смотрели на Сураму и тибетцев. Потом доктор пожелал сменить базу медицинских исследований, и наступили большие перемены: они пересекли континент и продолжили свою уединенную жизнь в Сан-Франциско, прикупив с этой целью мрачную старую усадьбу «Бэннистер» возле Козлиной горы, что стоит на самом берегу залива. Там, в этом эклектичном пережитке средне-викторианского дизайна и вульгарного щегольства времен золотой лихорадки, украшенном просторной мансардой и обнесенном высокими стенами, они и разместили все свое большое хозяйство. Хотя доктору Кларендону здесь нравилось больше, чем в Нью-Йорке, его все же стесняла невозможность применять и проверять свои теории на практике. Так как он не был человеком светским, ему и в голову не приходила мысль использовать свою репутацию для получения должности, хотя он все чаще задумывался над тем, что только руководство государственным или благотворительным учреждением – тюрьмой, например, больницей или богадельней – предоставит ему достаточно широкое поле для того, чтобы завершить свои исследования и вплотную подойти к открытию, которое принесет величайшее благо человечеству и науке в целом.

Однажды после полудня, проходя по Маркет-Стрит, он совершенно случайно столкнулся с Джеймсом Дальтоном, когда последний выходил из отеля «Ройал». Джорджина была с доктором. Неожиданное и мгновенное узнавание только усилило драматический эффект воссоединения. Взаимное неведение об успехах друг друга породило долгие рассказы и объяснения, во время которых Кларендон с радостью узнал, что его друг стал важным чиновником. Дальтон и Джорджина, обменявшись взглядами, почувствовали нечто большее, чем простой отголосок юношеской нежности; их дружба возобновилась, что привело к частым визитам и постепенно возраставшему взаимному доверию. Джеймс Дальтон узнал, что его старому приятелю необходима должность, и, вспомнив свою роль защитника в школьные и студенческие годы, стал обдумывать способ предоставить «маленькому Элфи» необходимое для продолжения его исследований положение. Естественно, он обладал широкими полномочиями в отношении назначений, но постоянные нападки и посягательства со стороны законодательной власти заставляли его пользоваться ими с крайней осмотрительностью. Однако, не прошло и трех месяцев после неожиданного воссоединения, как освободился один из главных медицинских постов в лечебной иерархии штата. Тщательно взвесив все «за» и «против» и убедившись, что репутация и достижения его друга достойны самых существенных наград, губернатор наконец почувствовал, что может действовать. Формальностей было немного, и 8 ноября 189… года доктор Альфред Скуйлер Кларендон стал начальником больницы тюрьмы штата Калифорния в Сан-Квентине.

II

Менее чем через месяц надежды почитателей доктора Кларендона вполне сбылись. Радикальные изменения методов лечения внесли в болото тюремной медицины эффективность, о какой никогда прежде и не мечталось, и хотя, естественно, не обошлось без зависти и интриг, подчиненные были вынуждены признать, что руководство этого поистине великого человека дало чудесные результаты. Затем пришло время, когда простая признательность сменилась искренней благодарностью за то, что судьбе было угодно так удачно совместить место и человека, так как однажды утром доктор Джоунз явился к своему новому начальнику мрачный и объявил, что заметил случай заболевания, которое не мог определить иначе, как ту самую черную лихорадку, возбудителя которой обнаружил и классифицировал Кларендон.

Доктор Кларендон не выказал никакого удивления и продолжал писать.

– Я знаю, – спокойно сказал он. – Я видел его вчера. Рад, что вы распознали симптомы. Хотя лично я не считаю эту лихорадку заразной, но все же поместите больного в отдельную палату.

Доктор Джоунз, имевший свое мнение насчет заразности заболевания, был обрадован такой предусмотрительностью и поспешил выполнить указание. Когда он вернулся, Кларендон собрался идти, заявив, что сам займется новым больным. Обманувшись в своих надеждах изучить методы и приемы великого человека, младший врач молча смотрел, как его начальник направляется к отдельной палате, куда положили больного. В этот момент он был недоволен новыми порядками больше, чем за все время, прошедшее с тех пор, как восхищение сменило первые приступы зависти.

Поспешно войдя в палату, Кларендон бросил взгляд на кровать и отступил к двери – проверить, как далеко может завести доктора Джоунза его любопытство. Убедившись, что коридор пуст, он закрыл дверь и обернулся к больному. Это был на редкость отталкивающего вида заключенный. Казалось, он корчился в жесточайших предсмертных судорогах. Черты его лица были страшно искажены в немом отчаянии. Кларендон внимательно осмотрел больного, приподнял крепко сжатые веки, измерил пульс и температуру и, наконец, растворив в воде таблетку, влил раствор в рот страдальца. Вскоре острота приступа ослабела, лицо приобрело нормальное выражение, и дыхание стало легче. Затем, слегка потерев его уши, доктор добился того, что больной открыл глаза. В них была жизнь, они двигались из стороны в сторону, хотя им недоставало того дивного огня, который мы обыкновенно считаем отражением души. Кларендон улыбнулся, видя, какое облегчение принесла его помощь, и ощущая за собой силу всемогущей науки. Он давно знал об этом случае и вырвал жертву у смерти в одно мгновение. Еще час – и этот человек умер бы, хотя Джоунз видел симптомы задолго до того, как различил их, а различив, не знал, что делать.

Однако, победа человека над болезнью никогда не бывает совершенной. Кларендон заверил сиделок, что лихорадка не заразна, пациента вымыли, протерли спиртом и уложили в постель, но на следующее утро доктору сообщили, что больной скончался. Он умер после полуночи в жесточайших мучениях, с такими воплями и в таких корчах, что сиделки чуть не сошли с ума от страха. Доктор воспринял это известие с обычным спокойствием, каковы бы ни были его чувства как ученого, и приказал захоронить тело в негашеной извести. Затем он совершил обычный обход.

Через два дня тюрьму вновь поразила та же болезнь. На этот раз одновременно свалились трое мужчин, и уже невозможно было отрицать, что началась эпидемия черной лихорадки. Кларендон, так твердо придерживавшийся теории о незаразности этого страшного недуга, явно терял авторитет, да к тому же еще и был поставлен в затруднительное положение отказом сиделок ухаживать за больными. Ими двигала не добровольная преданность тех, кто жертвует собой ради науки и человечества. Это были заключенные, работавшие лишь из-за привилегий, которых они не могли получить иным путем, но когда цена стала слишком высока, они предпочли вернуться в свои камеры.

Но доктор все еще был хозяином положения. Посоветовавшись с начальником тюрьмы и отправив срочное сообщение своему другу губернатору, он проследил за тем, чтобы заключенным предложили специальное денежное вознаграждение и сокращение сроков за опасную работу сиделок, и таким образом сумел набрать вполне достаточно добровольцев. Теперь он был настроен твердо, и ничто не могло поколебать его самообладания и решимости. Известия о новых случаях вызывали у него лишь отрывистыйкивок головы. Казалось, усталость была незнакома ему, когда он спешил от койки к койке по всей огромной каменной обители скорби и несчастья. На следующей неделе заболело более сорока человек, и пришлось приглашать сиделок из города. В это время Кларендон очень редко уходил домой и спал на койке в конторе начальника тюрьмы, с типичной самоотверженностью отдаваясь служению медицине и человечеству.

Затем появились первые глухие предвестники той бури, которой суждено было вскоре сотрясти Сан-Франциско. Сведения об ужасном недуге просочились наружу, и угроза черной лихорадки нависла над городом, как туман с залива. Репортеры, для которых сенсация была превыше всего на свете, отпустили на волю свое воображение. Их радости не было предела, когда они наконец смогли отыскать в мексиканском квартале больного, у которого местный врач, возможно, любивший деньги больше, чем истину, определил черную лихорадку.

Это стало последней каплей. При мысли о том, что смерть подкралась к ним так близко, жители Сан-Франциско просто помешались. Начался тот самыйисторический исход, весть о котором вскоре должен разнес по всей стране перегруженный до отказа телеграф. Паромы и гребные шлюпки, экскурсионные пароходы и катера, железные дороги и вагончики фуникулера, велосипеды и экипажи, фургоны и тачки – все это спешно приспосабливалось для перевозки как можно большего количества людей. Население Сосалито и Тамальпаиса, находившихся на пути в Сан-Квентин, тоже обратилось в бегство, причем цены на жилье в Окленде, Беркли и Аламеде подскочили до баснословных величин. Возникали палаточные городки, импровизированные поселки выстраивались вдоль перегруженных дорог к югу от Миллбрэ вплоть до Сан-Хосе. Многие искали убежища у друзей в Сакраменто, а те, кто по разным причинам вынужден был остаться, могли обеспечивать лишь самые основные потребности почти вымершего, парализованного страхом города.

Деловая жизнь Сан-Франциско – исключение составляли конторы докторов-мошенников, торговавших «верными средствами» и «профилактическими лекарствами» против лихорадки – быстро угасала. Поначалу в барах предлагали «лекарственные напитки», но вскоре оказалось, что население предпочитает, чтобы его дурачили более профессиональные шарлатаны. На непривычно тихих улицах люди вглядывались в лица друг друга, пытаясь распознать симптомы чумы, а хозяева лавок все чаще отказывались обслуживать постоянных клиентов, видя в каждом из них потенциальную угрозу. Судебные и юридические структуры начали распадаться, так как юристы и служащие окружного суда один за другим поддавались искушению спасаться бегством. Даже доктора бежали в большом количестве – многие из них ссылались на необходимость отдохнуть среди гор и озер в северной части штата. Школы и колледжи, театры и кафе, рестораны и бары постепенно закрывались, и за одну неделю Сан-Франциско превратился в притихший и обескровленный город, где свет, отопление и водопровод действовали едва ли вполсилы, газеты дышали на ладан, а конные повозки и вагончики канатной дороги служили жалкой пародией на транспорт.

Это было время всеобщего упадка. Долго так продолжаться не могло, поскольку даже самый распоследний паникер не мог не заметить, что за пределами Сан-Квентина лихорадка не распространялась, и было отмечено лишь несколько случаев заболевания тифом, вызванных антисанитарными условиями палаточных пригородных поселков. Руководители общества и прессы посовещались и начали действовать, используя тех же самых журналистов, которые приложили немало сил для возбуждения паники. Теперь их жажда сенсации была направлена в более конструктивное русло. Появились редакционные статьи и вымышленные интервью, в которых говорилось, что доктор Кларендон полностью контролирует распространение болезни и что совершенно исключено ее проникновение за пределы тюрьмы. Эти сообщения хотя и медленно, но делали свое дело, и постепенно возник тонкий ручеек возвращавшихся горожан, который вскоре принял вид мощного потока. Одним из первых здоровых симптомов было начало газетной полемики в испытанном язвительном тоне, пытавшейся перенести вину за случившееся на того, кто, по мнению участников дискуссии, все это вызвал. Возвращавшиеся в город врачи, терзаемые завистью, начали атаку на Кларендона, заверяя общественность, что они точно так же могли бы сдержать лихорадку и что доктор не сделал того, что должен был сделать.

Кларендон, говорили они, допустил гораздо больше смертных случаев, чем их должно было быть. Даже новичок в медицине знает, что тут нужно делать; и если прославленный ученый этого не знает, то тут дело нечисто. Он явно желал изучать конечные результаты болезни и потому не прописывал лекарства, необходимые для того, чтобы спасти жертву. Такая политика, намекали они, может и хороша для осужденных убийц, но не годится для всего Сан-Франциско, где жизнь пока что остается неприкосновенной и священной. Газеты охотно печатали все, что позволяло сгладить воцарившееся смятение и восстановить мир и спокойствие среди жителей. Кларендон на эти выпады не отвечал. Он только улыбался, а его единственный помощник Сурама смеялся своим беззвучным черепашьим смехом. Теперь доктор все чаще целыми днями просиживал дома, так как репортеры начали осаждать ворота в огромной стене, которую он возвел вокруг своего жилища. Правда, они так и не могли добиться своего, поскольку Сурама следил за неприкосновенностью преграды между доктором и внешним миром. Газетчики, которым удавалось пробраться в переднюю, мельком видели странное окружение Кларендона и старались, как могли, описать Сураму и загадочных, похожих на скелеты тибетцев. В каждой новой заметке, естественно, все это приобретало преувеличенный вид, и результат такой рекламы оказался неблагоприятен для великого врача. Большинство людей со страхом относится ко всему необычному, и сотни тех, кто мог бы простить бессердечие и некомпетентность, не смогли примириться с существованием хихикающего помощника доктора и восьми азиатов в черных одеждах.

В начале января один особенно настойчивый молодой человек из «Обсервера» взобрался на окруженную рвом восьмифутовую стену из кирпича в задней части поместья Кларендона, и стал осматривать внутреннее строение усадьбы, невидимое за деревьями с центральной аллеи. Ловкий и сметливый, он подмечал все – живую беседку из роз, вольеры, в которых можно было увидеть все виды млекопитающих от обезьян до морских свинок и прочное деревянное здание клиники с зарешеченными окнами в северо-западном углу двора. Его пытливый взгляд пытался отыскать тайну, заключенную в этих тысячах квадратных футов, обнесенных стеной. Замышлялась большая статья, и ему наверняка удалось бы уйти незамеченным, если бы не лай Дика, огромного сенбернара, любимца Джорджины Кларендон. Сурама схватил юношу за воротник прежде, чем тот успел выразить протест, и, встряхивая его, как терьер крысу, понес на передний двор – к воротам. Торопливое объяснение и требование увидеть доктора Кларендона были оставлены без внимания. Сурама только хихикал и тащил свою жертву дальше. Внезапно настоящий страх охватил ловкого журналиста, и он страстно захотел, чтобы это таинственное существо заговорило – хотя бы для того, чтобы доказать, что действительно состоит из плоти и крови и является жителем нашей планеты. Он почувствовал ужасную слабость и старался не смотреть в глаза, которые, как он знал, должны находиться на дне этих зияющих черных глазниц. Вскоре он услышал, как открылись ворота, и почувствовал, как его резко выпихнули наружу; через мгновение он вернулся к грубой действительности, приземлившись в грязь посреди канавы, которую Кларендон приказал вырыть вдоль всей стены. Страх уступил место ярости, и когда он услышал стук закрывшихся массивных ворот, он встал, весь мокрый, чтобы погрозить обитателям дома кулаком. Когда он повернулся, собираясь уходить, сквозь маленькое окошко его ушей достиг приглушенный раскат низкого, леденящего душу смеха Сурамы.

Этот молодой человек решил – и может быть, вполне справедливо, – что с ним обошлись грубее, чем он того заслуживал, и решил отомстить. Он подготовил фиктивное интервью с доктором Кларендоном, якобы проведенное в здании больницы, в котором тщательно описал агонию дюжины больных черной лихорадкой. Завершающим штрихом было изображение одного особенно трогательного пациента, который, задыхаясь, просил воды, в то время, как доктор держал стакан со сверкающей влагой так, чтобы больной не мог до него дотянуться, и внимательно изучал страдания своего подопечного. При этом статья была написана в пародийно-уважительном тоне, что заключало в себе двойной яд. Доктор Кларендон, говорилось в ней, несомненно является величайшим и самым целеустремленным ученым в мире; но наука – это не служанка какой бы то ни было личности, и едва ли справедливо продлевать чужие страдания в целях каких-то научных опытов. Для этого наша жизнь слишком коротка.

В целом статья была написана довольно искусно и сумела настроить подавляющее большинство читателей против доктора Кларендона и его методов. Другие газеты ее быстро перепечатали, расшифровав имевшиеся в ней намеки, и вскоре были опубликованы уже десятки поддельных интервью, исполненных самыми немыслимыми выдумками. Но ни одно из них доктор не удостоил опровержения. У него было слишком мало времени, чтобы замечать дураков и лжецов, и его мало заботило мнение невежественной толпы, которую он презирал. Когда Джеймс Дальтон по телеграфу передал ему свои сожаления и предложил помощь, Кларендон ответил ему с почти грубой краткостью: он не привык обращать внимания на собачий лай и считает ниже своего достоинства предпринимать что-либо для того, чтобы заставить собак замолчать. Кроме того, он вряд ли поблагодарит кого бы то ни было за вмешательство в обстоятельства, которые его лично совершенно не интересуют. Молчаливый и высокомерный, он продолжал делать свое дело со спокойной размеренностью автомата.

Но искра, пущенная молодым репортером, сделала не пропала даром. Сан-Франциско снова обезумел, и на этот раз не столько от страха, как от ярости. У людей пропал здравый смысл, и хотя второго исхода не случилось, повсюду воцарилось безрассудство, рожденное отчаянием, как это бывало во время эпидемий в средние века. Как и тогда, ныне бушевала ненависть против человека, который обнаружил болезнь и боролся, чтобы обуздать ее. Легкомысленный народ забыл о его заслугах перед наукой. Казалось, что в своей слепоте люди ненавидели его больше, чем лихорадку, которая пришла в их овеваемый здоровым морским ветром город.

Затем молодой репортер, обуреваемый нероновым огнем ненависти, добавил к истории новый штрих. Вспомнив унижение, которое он испытал от рук похожего на мертвеца помощника, он написал мастерскую статью о доме и окружении доктора Кларендона. И то, и другое, как он объявил, способно испугать самого здорового человека если не до смерти, то уж точно до лихорадки – все равно, черной или белой. Он попытался представить костлявого помощника одновременно смешным и ужасным, и, пожалуй, последнее удалось ему несколько больше, ибо стоило ему вспомнить о своем кратком знакомстве с этим существом, как в нем неизменно поднималась волна страха. Он собрал все слухи, которые ходили о нем, тщательно развил мысль о нечистом источнике его предполагаемой учености и туманно намекнул о той дьявольщине, которая процветает в Африке, где и нашел его доктор Кларендон. Джорджину, которая читала газеты, эти слухи оскорбляли и причиняли ей невыносимые страдания. Часто к ней заходивший Джеймс Дальтон, как мог, пытался утешить ее. Он был искренен и сердечен, ибо не только хотел успокоить женщину, которую любил, но и в какой-то степени выразить уважение, которое он всегда испытывал к неземному гению – ближайшему товарищу его юности. Он говорил Джорджине, что настоящее величие никогда не свободно от стрел зависти, и приводил длинный печальный перечень блестящих умов, раздавленных пятою черни. Нападки, говорил он, служат только подтверждением гения. «Но они причиняют боль, – возражала она. – И, кроме того, уж я-то знаю, как Эл страдает от них, несмотря на все свое деланное равнодушие».

Дальтон поцеловал ей руку в манере, тогда еще не утраченной людьми хорошего происхождения.

– А для меня в тысячу раз больнее знать, что это причиняет боль тебе. Но ничего, Джорджина, мы выдержим и вместе пройдем через это.

Постепенно Джорджина стала все больше и больше полагаться на силу твердого по характеру губернатора, который в молодости был ее поклонником, и поверять ему все свои опасения. Нападки прессы и эпидемия – это было еще далеко не все. Были некоторые сложности с хозяйством. Сурама, одинаково жестокий к людям и животным, вызывал у нее невыразимое отвращение, и она не могла не чувствовать, что он представлял для Альфреда какое-то не поддающееся определению зло. Ей не нравились и тибетцы, но более всего странным казалось то, что не могущий знать их языка Сурама свободно общался с ними. Альфред не захотел сказать ей, кем или чем на самом деле является Сурама, но однажды очень неохотно объяснил, что он гораздо старше, чем это считается возможным у людей, и что он овладел некими тайнами и прошел через испытания, которые сделали его феноменом величайшей ценности для любого ученого, исследующего скрытые загадки природы.

Взволнованный ее беспокойством Дальтон стал еще более частым гостем в доме Кларендонов, хотя и замечал, что его присутствие глубоко возмущало Сураму. Костлявый слуга странно посматривал на него своими пустыми глазницами и, встречая его или закрывая за ним дверь, хихикал так зловеще, что у Дальтона по спине пробегали мурашки. Между тем, доктор Кларендон, казалось, забыл обо всем, что не касалось его работы в Сан-Квентине, куда он каждый день отправлялся на своей моторной лодке в сопровождении одного лишь Сурамы, который правил рулем, пока доктор читал или просматривал свои записи. Дальтон приветствовал эти регулярные отлучки, поскольку они позволяли ему вновь добиваться руки Джорджины. Когда ему случалось засиживаться до приезда Альфреда, тот неизменно дружелюбно приветствовал его, несмотря на привычную сдержанность. Со временем помолвка Джеймса и Джорджины стала делом решенным, и они ждали лишь подходящего случая, чтобы поговорить с Альфредом.

Будучи благородным и твердым человеком, губернатор не жалел сил, чтобы повернуть настроение прессы в сторону своего давнего друга. Вскоре уже и пресса, и чиновники ощутили его нажим. Ему даже удалось заинтересовать ученых с востока, которые приехали в Калифорнию, чтобы изучать лихорадку и исследовать антибациллу, которую вывел и усовершенствовал Кларендон. Эти медики и биологи, однако, не получили желаемых сведений, и многие из них уехали весьма рассерженными. Они напечатали враждебные Кларендону статьи, обвиняя его в популизме и нечестной игре, намекая на то, что он скрывает свои методы из недостойного для профессионала стремления к личной выгоде.

К счастью, другие были более благожелательны в оценках и с энтузиазмом писали о Кларендоне и его работе. Они видели пациентов и смогли оценить, как великолепно он держал в узде ужасную болезнь. Его скрытность в отношении антитоксина они сочли совершенно оправданной, поскольку слишком раннее распространение несовершенного препарата могло бы нанести большевреда, чем пользы. Сам Кларендон произвел на них сильное впечатление, и они, не колеблясь, сравнивали его с Дженнером, Листером, Кохом, Пастером, Мечниковым(6) и другими великими людьми, чья жизнь была непрерывным служением медицине и человечеству. Дальтон аккуратно собирал для Альфреда все статьи, где о нем говорилось хорошо, и лично приносил их ему домой в качестве предлога для свидания с Джорджиной. Они, однако, не производили на ученого должного впечатления, в крайнем случае вызывая у него лишь презрительную улыбку, и он, как правило, бросал их для ознакомления Сураме, чей глубокий раздражающий смех во время чтения доставлял доктору огромное удовольствие.

Однажды в начале февраля, в понедельник вечером, Дальтон пришел с твердым намерением просить у Кларендона руки его сестры. Дверь ему открыла сама Джорджина, и когда они направились к дому, он остановился приласкать огромную собаку, которая подбежала к нему и дружелюбно прыгнула на грудь. Это был Дик, любимый сенбернар Джорджины, и Дальтон вновь порадовался, что его любит существо, которое так много значит для нее.

Дик был рад встрече – своим энергичным натиском он развернул губернатора почти на 180 градусов, тихо тявкнул и кинулся бежать между деревьями по направлению к клинике. Вскоре он остановился и обернулся, как бы приглашая Дальтона последовать за ним. Дальтон так и сделал. Джорджина, которая всегда считалась с прихотями своего лохматого любимца, знаком показала Дальтону, чтобы он посмотрел, чего хочет собака, и они медленно направились за псом, а тот с готовностью пустился вглубь западной части двора, где на фоне звезд над огромной кирпичной стеной вырисовывалась остроконечная крыша клиники.

По краям темных штор пробивался свет – Альфред и Сурама еще работали. Внезапно изнутри раздался слабый приглушенный звук, похожий на плач ребенка – печальный призыв «Мама! Мама!». Дик залаял, а Джеймс и Джорджина вздрогнули. Потом Джорджина улыбнулась, вспомнив о попугаях, которых Кларендон всегда держал для экспериментов, и потрепала Дика по голове, то ли в знак прощения за то, что он ввел ее и Дальтона в заблуждение, то ли желая убедить его, что он обманулся сам. Когда они неспешно повернули к дому, Дальтон сказал, что хочет этим вечером поговорить с Альфредом об их помолвке. Джорджина не возражала. Она знала, что брат едва ли захочет терять в ее лице преданного управляющего, но верила, что он не будет препятствовать их счастью.

Позже в дом бодрым шагом вошел Кларендон. На лице его было написано менее угрюмое выражение, чем обычно. Дальтон, увидев в этом добрый знак, приободрился. Доктор крепко пожал ему руку и по обыкновению весело спросил: «Ну, Джимми, как у нас поживает политика в этом году?» Он взглянул на Джорджину, и она под каким-то предлогом ушла, а двое мужчин сели и заговорили на общие темы. Понемногу, через воспоминания об их прежней юности, Дальтон шел к своей цели, пока наконец не задал вопрос прямо: «Элфи, я хочу жениться на Джорджине. Ты благословишь нас?»

Внимательно глядя на старого друга, Дальтон увидел, как на его лицо легла тень. Темные глаза на секунду вспыхнули, а потом потухли, и в них отразилось привычное спокойствие. Итак, наука – или эгоизм – взяли верх!

– Ты просишь невозможного, Джеймс. Джорджина уже не беспечный мотылек, каким она была десять лет назад. У нее теперь есть место на службе истине и человечеству, и это место здесь. Она решила посвятить свою жизнь моей работе – хозяйству, которое делает возможным мою работу, – и здесь не может быть дезертирства и потакания личным прихотям.

Дальтон ждал, когда он закончит. Все тот же старый фанатизм – человечество против личности! Доктор явно хотел испортить жизнь своей сестре. Потом губернатор попытался ответить.

– Но послушай, Элфи, неужели ты хочешь сказать, что Джорджина так необходима для твоей работы, что ее надо превратить в рабыню и мученицу? Где же твое чувство меры, мой милый? Если бы речь шла о Сураме или о ком-то еще, без кого твои эксперименты невозможны – это другое дело; но Джорджина всего лишь управляет домом. Она обещала стать моей женой и говорит, что любит меня. Какое ты имеешь право распоряжаться жизнью, которая тебе не принадлежит? Какое ты имеешь право?

– Хватит, Джеймс! – лицо Кларендона было каменным и бледным. – Имею я право или нет распоряжаться своей собственной семьей, это посторонних не касается.

– Посторонних!.. И ты можешь это говорить человеку, который…? – Дальтон чуть не задохнулся от гнева. Стальной голос доктора снова прервал его. – Посторонних для моей семьи, а с этого момента и для моего дома, – отчеканил он. – Дальтон, ваша наглость заходит слишком далеко! Прощайте, губернатор!

И Кларендон вышел из комнаты, не подав на прощанье руки. Дальтон сидел в оцепенении, не зная, что делать, когда вошла Джорджина. По ее лицу было видно, что она говорила с братом. Дальтон порывисто схватил ее за руки.

– Ну, Джорджи, что ты скажешь? Боюсь, тебе предстоит сделать выбор между Элфи и мной. Ты знаешь, что я чувствую – знаешь, каково мне было тогда, когда я бросил вызов твоему отцу. Что ты ответишь на этот раз?

Он замолчал, и она медленно сказала: – Джеймс, ты веришь, что я люблю тебя? Он кивнул и с надеждой сжал ее руки.

– Тогда, если ты меня любишь, тебе придется немного подождать. Не обращай внимания на грубость Элфи. Его стоит пожалеть. Я не могу сейчас рассказать тебе обо всем, но ты ведь знаешь, как я беспокоюсь. Это все из-за его напряженной работы и ругани вокруг нее. А чего стоит это ужасное создание Сурама с его глазами и смехом! Я боюсь, что он не выдержит – он переутомлен больше, чем кажется со стороны. Я это вижу, потому что знаю его всю жизнь. Он меняется – медленно сгибается под своей ношей – и прячет это за своей резкостью. Ты понимаешь, что я хочу сказать, правда, дорогой?

Она остановилась, и Джеймс снова кивнул, прижимая ее руку к своей груди. Потом она закончила:

– Обещай же мне, дорогой, быть терпеливым. Я должна остаться с ним. Должна!

Некоторое время Дальтон стоял, молча опустив голову в почти священном поклоне. В этой преданной женщине было больше от Христа, чем в любом другом человеке, и перед лицом такой любви и верности он не мог больше настаивать.

Слова печали и расставания были коротки, и Джеймс, чьи голубые глаза были полны слез, едва различал сухопарого слугу, когда тот открывал перед ним ворота. Но когда они с шумом захлопнулись, он услышал тот леденящий душу смех, который так хорошо знал, и понял, что это был Сурама – Сурама, которого Джорджина называла злым гением своего брата. Удаляясь твердыми шагами, Дальтон принял решение быть настороже и немедленно предпринять решительные действия при первых же признаках беды.

III

Между тем в сан-Франциско, где все еще не смолкали толки об эпидемии, все больше распространялась глубокая неприязнь к Кларендону. На самом деле случаев заболевания вне стен тюрьмы было очень мало, и почти все они приходились на беднейшие слои мексиканского населения, которое, вследствие жизни в антисанитарных условиях, являлось постоянным источником всевозможных недугов, но политикам и обывателям этого было достаточно, чтобы поддержать нападки на доктора. Видя, что Дальтон непоколебим, защищая Кларендона, оппозиционеры, догматики от медицины и политиканы переключили свое недовольство на законодательную власть; расчетливо объединив противников Кларендона и старых врагов губернатора, они готовились большинством голосов запустить в действие закон, по которому право назначения в лечебные заведения передавалось от главы исполнительной власти в различные заинтересованные комитеты или комиссии.

Ни один лоббист так активно не поддерживал эту идею, как главный помощник Кларендона, доктор Джоунз. С самого начала завидуя своему начальнику, он усмотрел в этом возможность обернуть дело в свою пользу и благодарил судьбу за то обстоятельство (из-за которого он, кстати, и занимал свое нынешнее положение), что приходится родственником председателю попечительского совета тюрьмы. Если бы новый закон был принят, это естественным образом вылилось бы в смещение Кларендона и назначение на его место самого доктора Джоунза, а потому он развил бурную деятельность, заботясь прежде всего о собственных интересах. Джоунз воплощал в себе те черты, которых не было у Кларендона: это был интриган по натуре, льстивый оппортунист, заботившийся в первую голову о своей карьере, а о науке – лишь между прочим. Он был беден и жаждал занять должность с твердым окладом в противоположность богатому и независимому ученому, которого хотел вытеснить. Итак, с крысиным коварством и упорством он подкапывался под великого биолога и однажды был вознагражден радостным известием о том, что долгожданный закон прошел. С этого момента губернатор больше не мог производить назначения в государственные заведения, и медицинское руководство Сан-Квентином определялось советом тюрьмы.

Кларендон был единственным, кто не замечал всей этой законодательной суматохи. Полностью поглощенный своими делами и исследованиями, он оставался слеп к предательству «этого осла Джоунза», который работал бок о бок с ним, и глух к сплетням, циркулировавшим в конторе начальника тюрьмы. Он никогда в жизни не читал газет, а изгнание Дальтона из дома оборвало последнюю реальную нить, связывавшую его с событиями внешнего мира. Со свойственной всем отшельникам наивностью он никогда не задумывался о непрочности своего положения. Принимая во внимание преданность Дальтона и то, что он умел прощать даже самые большие обиды (как показало его поведение в случае со старым Кларендоном, раздавившим его отца на фондовой бирже), разумеется, не было и речи о том, чтобы губернатор мог сместить доктора; политическое невежество Кларендона не могло предвидеть внезапного поворота событий, когда право назначения и смещения переходило бы в совершенно иные руки. Поэтому, когда Дальтон уехал в Сакраменто, он лишь удовлетворенно улыбнулся, убежденный, что его место в Сан-Квентине и место его сестры в доме одинаково надежно защищены от посягательств. Он привык получать то, чего хотел, и воображал, что удача все еще сопутствует ему.

В первую неделю марта, через день-два после принятия закона, председатель совета тюрьмы прибыл в Сан-Квентин. Кларендона не было, но доктор Джоунз с радостью провел важного посетителя (между прочим, своего собственного дядю) по огромному лазарету, остановившись на палате для больных лихорадкой, получившей печальную известность благодаря страху и усилиям прессы. К этому времени, невольно убежденный уверенностью Кларендона в том, что лихорадка не заразна, Джоунз с улыбкой объяснил дяде, что бояться нечего, и предложил внимательно осмотреть пациентов и особенно жуткий скелет, который некогда был настоящим гигантом, полным сил и энергии, а теперь, как он намекнул, медленно и мучительно умирал из-за того, что Кларендон не хотел давать ему необходимого лекарства.

– Вы хотите сказать, – воскликнул председатель, – что доктор Кларендон отказывается дать этому человеку то, что может его спасти? – Именно так, – подхватил доктор Джоунз и замолчал, так как в это мгновение дверь открылась и в палату вошел сам Кларендон. Он холодно кивнул Джоунзу и с неодобрением поглядел на незнакомого посетителя.

– Доктор Джоунз, мне казалось, вы знаете, что этого больного вообще нельзя беспокоить. И разве я не говорил вам, чтобы посетителей не впускали без специального разрешения?

Прежде чем племянник сумел представить своего начальственного родственника, председатель вмешался в разговор.

– Простите, доктор Кларендон, но правильно ли я понял, что вы отказываетесь дать этому человеку лекарство, которое может спасти его?

Кларендон холодно взглянул на него и ответил с металлом в голосе:

– Это неуместный вопрос, сэр. Я здесь начальник, а посетители сюда вообще не допускаются. Пожалуйста, немедленно покиньте помещение. Председатель совета, втайне обладавший немалым актерским дарованием, ответил с большим высокомерием, чем было необходимо.

– Вы меня неправильно поняли, сэр! Я, а не вы, здесь хозяин. Вы разговариваете с председателем совета тюрьмы, Более того, должен сказать, что считаю вашу деятельность угрозой благополучию заключенных и должен сделать предложение о вашей отставке. С этого момента руководить будет доктор Джоунз, а если вы намерены оставаться здесь до официального решения, то будете вынуждены подчиняться ему.

Это был великий миг в жизни Уилфреда Джоунза. Ни до, ни после этого ему уже не доводилось переживать момента такого торжества, а потому не будем питать к нему недобрых чувств. В конце концов, он был не столько плохим, сколько маленьким человеком, и мог следовать лишь кодексу маленького человека – а именно, заботиться о себе любой ценой. Кларендон застыл, уставившись на говорившего и соображая, не сошел ли тот с ума, но в следующий миг торжествующее выражение на лице доктора Джоунза убедило его, что происходит действительно нечто очень важное. Он ответил с ледяной вежливостью.

– Несомненно, вы именно тот, кем себя называете, сэр. Но, к счастью, меня назначил губернатор штата, и, таким образом, только он и может это назначение отменить. Председатель и его племянник смотрели на него в недоумении, не понимая, до какой степени может доходить невежество этого человека в светских делах. Затем старший из двоих, уяснив положение, подробно рассказал ему о последних изменениях в законодательстве штата.

– Если бы я нашел, что поступающие сигналы не содержат ни капли истины, – заключил он, – я бы отложил принятие решения, но случай с этим несчастным и ваше собственное заносчивое поведение не оставляют мне выбора. Итак…

Но доктор Кларендон перебил его резким тоном.

– Итак, в настоящее время я здесь начальник, и прошу вас немедленно покинуть это помещение.

Председатель побагровел и взорвался:

– Послушайте, да вы понимаете, с кем вы разговариваете? Я вас выставлю отсюда, черт бы побрал вашу наглость!

Но ему едва удалось закончить эту фразу. Внезапно превратившись в сплошной сгусток ненависти, великий ученый нанес двойной удар обоими кулаками с такой сверхъестественной силой, какой никто бы в нем не заподозрил. И если необычной была сила, то не менее исключительной оказалась и точность этого удара: даже чемпион ринга не мог бы добиться лучшего результата. Оба его противника – и председатель, и доктор Джоунз – были сражены наповал, один – в лицо, другой – в подбородок. Свалившись на пол, как подрубленные деревья, они упокоились там без каких-либо признаков сознания. Кларендон же, казалось, совершенно овладел собой и, прихватив шляпу с тростью, вышел, чтобы присоединиться к сидевшему в лодке Сураме. Лишь когда они тронулись в путь, доктор наконец дал словесный выход снедавшей его ужасной ярости. С перекошенным от ненависти лицом он призвал на головы своих врагов все известные ему проклятия звезд и надзвездных бездн, так что даже Сурама содрогнулся, сотворил древний знак, который не описан ни в одной книге по истории, и впервые забыл рассмеяться.

IV

Джорджина старалась, как могла, смягчить нанесенный брату удар. Он вернулся домой, истощенный морально и физически, и, пройдя в библиотеку, обессиленно рухнул в кресло. В этой сумрачной комнате его преданная сестра мало-помалу узнала почти невероятную новость. Она сразу же принялась нежно утешать его и заставила понять, какой огромный, хотя и невольный, вклад в его величие внесли все эти нападки, преследования и даже само смещение с должности. Он пытался отнестись к этому с присущим ему равнодушием, и, пожалуй, смог бы добиться этого, если бы дело касалось лишь его личного достоинства. Но потерять возможность заниматься научными исследованиями – этого он был не в силах перенести, и, поминутно вздыхая, снова и снова повторял, что еще три месяца работы в тюрьме могли бы наконец дать ему столь долго искомую бациллу, которая сделала бы любую лихорадку достоянием прошлого.

Тогда Джорджина прибегла к другому способу ободрения и сказала, что, разумеется, тюремный совет снова пошлет за ним, если лихорадка не закончится или, наоборот, вспыхнет с новой силой. Но даже это не подействовало, и Кларендон отвечал лишь короткими, горькими, ироническими и малопонятными фразами, всем своим тоном показывая, как глубоко укоренились в нем отчаяние и обида.

– Закончится? Вспыхнет снова? О, разумеется, закончится! По крайней мере, они так подумают. Они будут думать что угодно, независимо от происходящих у них под носом событий! Невежественные глаза не видят ничего, а плохие работники никогда не делают открытий. Наука никогда не поворачивается лицом к таким людям. И они еще называют себя врачами! Ты только представь, что этот осел Джоунз будет моим начальником!

Ухмыльнувшись, он разразился таким дьявольским хохотом, что Джорджина невольно вздрогнула.

Все последовавшие дни уныние безраздельно царило в доме Кларендонов. Неутомимый ум доктора погрузился в полную и безысходную депрессию, и он наверняка отказался бы от еды, если бы Джорджина силой не заставляла его принимать пищу. Большая тетрадь с наблюдениями в закрытом виде лежала на столе в библиотеке, а маленький золотой шприц с сывороткой против лихорадки – его собственное искусное приспособление с запасным резервуаром, прикрепленным к широкому золотому кольцу на пальце, – праздно покоился в маленьком кожаном футляре рядом с ней. Энергия, честолюбивые замыслы и неутолимое желание наблюдать и исследовать, казалось, умерли в нем; он ничего не спрашивал о своей клинике, где сотни пробирок с культурой вируса выстроились в ряд, напрасно ожидая его.

Бесчисленные животные, которых держали для опытов, резвились, живые и хорошо откормленные, под ранним весенним солнцем, и когда Джорджина, прогуливаясь между рядами роз, подходила к клеткам, она испытывалакакое-то неуместное счастье. При этом она вполне осознавала его трагическую мимолетность – ведь начало новой работы вскоре сделало бы всех этих маленьких созданий невольными жертвами науки. Зная это, она усматривала в бездействии своего брата некое благо, и поощряла его отдых, в котором он так отчаянно нуждался. Восемь слуг-тибетцев бесшумно двигались по дому, как обычно, безукоризненно исполняя свои обязанности, и Джорджина следила, чтобы заведенный в доме распорядок не нарушался из-за того, что хозяин отдыхает.

Равнодушно оставив науку и стремление к успеху ради халата и комнатных шлепанцев, Кларендон позволял Джорджине обращаться с собой, как с ребенком. Он встречал ее материнские хлопоты тихой печальной улыбкой и неизменно подчинялся ее указаниям и распоряжениям. Дом окутала смутная атмосфера апатии и мечтательного блаженства, единственным диссонансом в которой был Сурама. Он выглядел по-настоящему несчастным и часто угрюмо и негодующе смотрел на светлое безмятежное лицо Джорджины. Эксперименты были его единственной радостью, и он тосковал без привычных занятий – ему нравилось хватать обреченных животных, тащить их, стиснув в руках, в клинику, и, зловеще посмеиваясь, наблюдать горящим застывшим взглядом, как они постепенно погружаются в окончательную кому, широко раскрыв воспаленные глаза и высунув изо рта распухший, покрытый пеной язык.

Сейчас он явно приходил в отчаяние при виде беззаботных животных в клетках и часто спрашивал у Кларендона, нет ли у того каких распоряжений. Обнаружив, что доктор безучастен ко всему на свете и не желает начинать работу, он удалялся, бормоча себе под нос проклятья, и по-кошачьи прокрадывался в свою комнату в подвале, где его голос иногда звучал в странных глубоких ритмах, неприятно напоминавших какой-то жуткий обряд.

Все это действовало Джорджине на нервы, но не так сильно, как продолжительная апатия брата. Ее тревожило, что это состояние затягивается, и постепенно эта тревога вытеснила присущее ей в последние дни радостное настроение, которое так сильно раздражало Сураму. Она сама разбиралась в медицине и с точки зрения психиатра находила состояние доктора весьма неудовлетворительным; теперь ее так же пугало отсутствие у него энтузиазма и энергии, как прежде – его фанатический пыл и переутомление. Неужели затянувшаяся меланхолия превратит человека некогда блестящего ума в безнадежного идиота?

Однако к концу мая произошла внезапная перемена. Позднее Джорджина часто вспоминала мельчайшие детали, связанные с ней – такие, как, например, присланная Сураме накануне коробка с алжирским почтовым штемпелем, от которой шел ужасно неприятный запах, или внезапная сильная гроза – крайне редкое для Калифорнии явление, – разразившаяся в ту ночь, когда Сурама громче и напряженнее обычного пел свои монотонные молитвы за запертой подвальной дверью. После грозы был солнечный день, и она собирала в саду цветы для столовой. Войдя в дом, она мельком увидела своего брата в библиотеке: полностью одетый, он сидел за столом, попеременно сверяясь с заметками в своей толстой тетради для наблюдений и делая новые записи уверенными росчерками пера. Он был бодр и энергичен, и в его движениях чувствовалась живость, когда он переворачивал страницу за страницей или брал книгу из стопки на другом конце стола. Джорджина с радостью и облегчением поспешила поставить цветы, но когда она вернулась в библиотеку, то обнаружила, что брата там уже не было.

Она, конечно, решила, что ее брат, должно быть, работает в клинике и обрадовалась при мысли о том, что его прежний ум и целеустремленность вернулись к нему. Понимая, что было бесполезно ожидать его к завтраку, она поела одна и отложила немного еды на случай, если он неожиданно вернется. Но он все не приходил. Он наверстывал потерянное время, и когда она вышла погулять среди роз, они с Сурамой все еще трудились в большой, обшитой прочными досками клинике.

Бродя среди благоухающих цветочных клумб, она увидела, как Сурама отбирает животных для опытов. Она хотела бы реже встречаться с ним, ибо при одном его виде ее всегда охватывала дрожь, но именно этот страх обострял ее слух и зрение, когда дело касалось Сурамы. Во дворе он всегда ходил с непокрытой головой, и полное отсутствие волос на черепе жутко усиливало его сходство со скелетом. Она услышала легкий смешок, когда он взял из клетки маленькую обезьянку и понес в клинику, с такою силой впившись длинными костлявыми пальцами в пушистые бока, что бедное животное заверещало от испуга и боли. От этого зрелища Джорджине стало дурно, и на том ее прогулка закончилась. Все ее существо протестовало против того неодолимого влияния, которое оказывал на ее брата этот человек, и она с горечью подумала о том, что теперь не могла бы с уверенностью сказать, кто из них был слугой, а кто – господином.

Наступил вечер, а Кларендон все не возвращался, и Джорджина заключила, что он поглощен одним из самых долгих своих опытов, а значит, полностью потерял контроль над временем. Ей очень не хотелось ложиться спать, не поговорив с ним о его неожиданном выздоровлении, но в конце концов, чувствуя, что дожидаться бесполезно, она написала бодрую записку, положила ее на стол в библиотеке, а затем решительно отправилась к себе.

Она еще не совсем заснула, когда услышала, как открылась и закрылась входная дверь. Значит, опыт все же длился не всю ночь! Решив убедиться, что брат поел перед сном, она встала, накинула одежду и спустилась к библиотеке, остановившись, лишь когда услыхала голоса, доносившиеся из-за приоткрытой двери. Разговаривали Кларендон и Сурама, и она решила подождать, когда слуга уйдет.

Однако Сурама вовсе не собирался уходить; напряженный тон и содержание разговора показывали, что он обещает быть долгим. Хотя Джорджина не собиралась подслушивать, она невольно улавливала то одну, то другую фразу и вскоре разобрала некий зловещий подтекст, который, будучи не до конца ей понятен, сильно испугал ее. Голос брата, резкий и нервный, с тревожной настойчивостью приковывал ее внимание.

– В любом случае, – говорил он, – нам не хватит животных на следующий день, а ты ведь знаешь, как трудно достать приличную партию по первому требованию. Глупо тратить так много сил на всякую ерунду, когда можно получить человеческие экземпляры, приложив немного дополнительных усилий.

Едва лишь представив себе, какой смысл мог скрываться за этими словами, Джорджина почувствовала внезапный приступ дурноты и ухватилась за вешалку в холле, чтобы удержаться на ногах. Сурама отвечал тем низким загробным голосом, в котором, казалось, отражалось зло тысяч веков и тысяч планет.

– Спокойней, спокойней! Что за ребяческая спешка и нетерпение! Ты все сваливаешь в одну кучу! Если бы ты жил так, как я, когда целая жизнь кажется одним часом, ты бы не стал волноваться из-за одного лишнего дня, недели или месяца! Ты действуешь слишком торопливо. Животных в клетках хватит на целую неделю, если, конечно, ты будешь двигаться разумными темпами. Ты мог бы даже начать с более древнего материала, да только я ничуть не уверен, что ты опять не переусердствуешь.

– Не приставай ко мне со своим деланным благоразумием! – грубо и резко прозвучал ответ. – У меня свои методы. Я не хочу использовать их без особой необходимости, потому что они мне нравятся такими, какие есть. Во всяком случае тебе лучше быть с ними поосторожнее – ты же знаешь, что у этих хитрых собак есть ножи.

Раздался низкий смех Сурамы.

– Об этом не беспокойся. Эти твари едят, верно? Так что я в любое время могу доставить тебе одного из них. Но не торопись – мальчишка умер, и их осталось только восемь, а теперь, когда ты потерял Сан-Квентин, будет трудно достать новых. Я бы посоветовал начать с Тсанпо, он тебе меньше всех полезен, и…

Далее Джорджина слушать не могла. Пронзенная жутким страхом, вызванном мыслями, на которые наводил этот разговор, она чуть не упала на пол там, где стояла, и лишь с великим трудом сумела взобраться по лестнице и дотащиться до своей комнаты. Что замышляет это зловредное чудовище Сурама? Во что он втягивает ее брата? Что за ужасные события скрываются за этими загадочными фразами? В ее голове кружились мрачные и угрожающие видения, и она бросилась на кровать, уже не надеясь заснуть. Одна и та же мысль с жестокой отчетливостью выделялась на фоне остальных, и она чуть не вскрикнула, когда эта мысль с новой силой вспыхнула у нее в мозгу. Затем наконец вмешалась природа, которая, против ожидания, на этот раз оказалась более милосердной. Закрыв глаза и погрузившись в глубокое забытье, она не просыпалась до самого утра. Ни один новый кошмар не добавился к тому, что был вызван подслушанным разговором.

С восходом солнца напряжение спало. Ночью усталое человеческое сознание воспринимает все в искаженном виде, и Джорджина решила, что ее мозг, видимо, не совсем правильно воспринял обрывки обычного медицинского разговора. Заподозрить своего брата, единственного сына благородного Фрэнсиса Скуйлера Кларендона, в варварском жертвоприношении во имя науки значило бы проявить несправедливость по отношению к собственной крови, и она решила даже и не заикаться о случайно услышанном разговоре, опасаясь, к тому же, что Альфред высмеет ее фантастические догадки.

Когда она спустилась завтракать, то обнаружила, что Кларендон уже ушел и пожалела о том, что и в это второе утро не может поздравить его с возобновлением работы. Не спеша съев завтрак, поданный ей старой Маргаритой, совершенно глухой кухаркой мексиканского происхождения, она прочла утреннюю газету и уселась с каким-то шитьем возле окна в гостиной, выходившей на широкий двор. Там все было тихо, и она видела, что последняя из клеток с животными опустела. Наука была удовлетворена, и все, что осталось от некогда милых живых созданий, пошло в помойную яму. Эта бойня всегда огорчала ее, но она не возражала, ибо знала, что это делается для блага человечества. Быть сестрой ученого, повторяла она себе, все равно что быть сестрой солдата, который убивает, чтобы спасти соотечественников от врагов.

После ленча Джорджина снова заняла свое место у окна и спокойно занималась шитьем до тех пор, пока звук раздавшегося на дворе выстрела не заставил ее в тревоге выглянуть наружу. Там, недалеко от здания клиники, она увидела фигуру Сурамы с пистолетом в руке. Его похожее на череп лицо искривилось в странной гримасе – он хохотал над сползавшей по стене фигурой в черном шелке с длинным тибетским ножом в руке. Это был Тсанпо, один из слуг, и она, узнав его сморщенное лицо, с ужасом вспомнила о том, что слышала прошлой ночью. Солнце сверкнуло на отполированном лезвии, и вдруг пистолет выстрелил еще раз. На этот раз нож выпал из руки монгола, и Сурама с жадностью уставился на свою дрожащую от ужаса жертву.

Затем Тсампо, быстро взглянув на свою невредимую руку и на упавший нож, быстро отскочил от потихоньку приближавшегося Сурамы и бросился к дому. Однако Сурама оказался проворнее и, настигнув его одним прыжком, схватил за плечо и чуть не расплющил о стену. Некоторое время монгол пытался сопротивляться, но Сурама ухватил его за шиворот, как животное, и потащил в клинику. Джорджина слышала, как он смеялся и издевался над слугой на своем языке, и видела, как желтое лицо жертвы затряслось от страха. Внезапно и почти против своей воли онапоняла, что происходит. Глубокий ужас охватил ее, и она потеряла сознание – во второй раз за эти сутки.

Когда она пришла в себя, комнату заливал золотой свет заката. Джорджина, подняв упавшую корзинку и разбросанные принадлежности, погрузилась в тягостные мысли и наконец пришла к убеждению, что все, что она видела, представляет из себя трагическую реальность. Значит, ее худшие опасения подтвердились. Что ей делать, она не знала. Она была вдвойне благодарна тому, что ее брат все еще не появлялся. Ей нужно было поговорить с ним, но не сейчас. Сейчас она не могла говорить ни с кем. И, с содроганием подумав о том, что происходит зазарешеченными окнами клиники, она забралась в постель, чтобы провести ночь в мучительной бессоннице.

Встав на следующее утро совершенно измученной, Джорджина впервые после выздоровления увидела доктора. Он озабоченно сновал между домом и клиникой и мало на что обращал внимание, кроме работы. Не было никакой возможности завести с ним волновавший ее разговор, тем более что Кларендон даже не заметил изможденного вида сестры.

Вечером она услыхала, как он разговаривает сам с собой в библиотеке. Это было абсолютно необычно для него, и она поняла, что ее брат находится в чудовищном напряжении, которое может закончиться новым приступом апатии. Войдя в комнату, она попыталась успокоить его, не касаясь опасной темы, и заставила выпить чашку укрепляющего бульона. Наконец она мягко спросила, что его беспокоит, и с тревогой ждала ответа, надеясь услышать, что поступок Сурамы по отношению к бедному тибетцу ужаснул и оскорбил его.

В его голосе звучало раздражение.

– Что меня беспокоит? Боже правый, Джорджина, ты лучше спроси, что меня не беспокоит! Посмотри на клетки и подумай, надо ли о чем-нибудь спрашивать! У меня не осталось ни одного проклятого экземпляра, и важнейшие культуры бактерий выращиваются в пробирках без малейшего шанса принести пользу! Труд целого дня насмарку, вся программа экспериментов встала – этого вполне достаточно, чтобы сойти с ума! Как я вообще могу чего-нибудь добиться, если у меня нет мало-мальски порядочного материала для опытов?

Джорджина погладила его по голове.

– Я думаю, Эл, тебе следует немного отдохнуть.

Он отодвинулся от нее.

– Отдохнуть? Прекрасно! Чертовски замечательно! Да что же я делал, если не отдыхал, прозябал и тупо пялился в пространство все последние пятьдесят, или сто, или тысячу лет? Как раз тогда, когда я вплотную приблизился к победе, у меня кончается материал, и мне снова предлагают погрузиться в бессмысленное оцепенение! Боже! И в это время какой-то подлый вор пользуется моими результатами и готовится обойти меня, присвоив себе весь мой труд. Стоит мне отстать от него на голову, и этот идиот со всеми необходимыми средствами получит выигрыш. А ведь мне нужна была всего лишь неделя и хотя бы половина подходящих средств – и я бы победил!

Он раздраженно повысил голос, в котором угадывалось душевное напряжение, что очень не понравилось Джорджине. Она отвечала мягко, но не настолько, чтобы он решил, что она успокаивает психопата.

– Но ведь ты убиваешь себя своим беспокойством и напряжением! А если ты умрешь, как же ты сможешь доделать свою работу?

Его улыбка скорее напоминала презрительную ухмылку.

– Я полагаю, что неделя или месяц – а больше мне и не нужно – не совсем доконают меня, и, кроме того, не имеет особого значения, что в конце концов станет со мной или любой другой конкретной личностью. Наука – вот то, чему нужно служить; наука – вот цель нашего существования. Я подобен тем обезьянам, птицам и морским свинкам, которых использую для опытов. Я всего лишь винтик в машине, которая служит вечности. Они должны погибнуть, я, возможно, тоже должен умереть – но что из того? Разве цель, которой мы служим, не стоит всего этого и даже больше?

Джорджина вздохнула. На мгновенье она усомнилась в том, что вся эта бойня действительно чего-нибудь стоит.

– Но ты абсолютно уверен, что твое открытие будет достаточным благом для человечества, чтобы оправдать такие жертвы?

Глаза Кларендона угрожающе сверкнули.

– Человечество! Что такое человечество, черт бы его побрал? Может быть, некая мистическая общность? Дудки! В этом мире чего-нибудь стоят только индивидуумы! Человечество придумано для проповедников, для которых оно означает совокупность слепо верующих, для хищных богачей, которые говорят с ним на языке доллара, для политиков, для которых оно значит коллективную мощь, употребленную ради собственной выгоды. Что есть человечество? Ничто! Слава Богу, это грубое заблуждение больше никого не собьет с толку! Взрослый человек преклоняется перед истиной – знанием – наукой – светом – срыванием покровов и отодвиганием занавесов! Знание – это колесница Джаггернаута. Смерть заключена в действиях алчущих его. Мы должны убивать, вскрывать, уничтожать – и все это во имя открытия и поклонения невыразимому свету. Богиня Наука требует этого от нас. Убивая, мы всего лишь испытываем новые яды. А как иначе? Нам нужно узнать их действие.

Его голос сорвался, словно выдохся, и Джорджина слегка вздрогнула.

– Но это же ужасно, Эл! Как ты можешь так говорить?!

Кларендон язвительно расхохотался, и этот смех напомнил его сестре звуки, слышанные ей от его зловещего ассистента.

– Ужасно? Ты считаешь, то, что говорю я, ужасно? Тебе бы послушать Сураму! Истинно говорю тебе, жрецам Атлантиды было доступно такое знание, что ты бы умерла со страху при одном упоминании о нем! Знание это существовало сотни тысяч лет назад, когда наши предки бродили по Азии в виде бессловесных полуобезьян! Отдельные слухи о нем ходят в безлюдных нагорьях Тибета, кое-что можно встретить в районе Хоггара, а однажды я слышал, как один старик в Китае призывал Йог-Сотота…

Он побледнел и сделал в воздухе странный знак вытянутым указательным пальцем. Джорджина было встревожилась по-настоящему, но после того как речь брата приняла менее возбужденные формы, немного успокоилась.

– Да, это, может быть, ужасно, но и великолепно тоже. Я имею в виду поиски знания. Разумеется, тут нет никаких меркантильных интересов. Разве Природа не убивает постоянно и беспощадно, и разве кто-нибудь, кроме глупцов, страшится борьбы? Убийства необходимы для славы науки. Через них мы постоянно узнаем что-нибудь новое. Мы не можем пожертвовать знанием ради наших чувств. Послушай только, как сентиментальные люди вопят о вреде вакцинации! Они боятся, что она убьет ребенка. Ну и что же, если убьет? А как еще можно обнаружить законы этого заболевания? Как сестре ученого, тебе бы следовало лучше знать все это, и не думать о чувствах. Тебе бы следовало помогать моей работе, а не мешать ей!

– Но, Эл, – запротестовала Джорджина, – я нисколько не собираюсь мешать твоей работе. Разве я не старалась всегда помочь тебе, насколько это было в моих силах? Я невежественна, знаю, и не могу помогать тебе по-настоящему, но, по крайней мере, я горжусь тобой и всегда старалась облегчить тебе жизнь как ради себя, так и ради нашей семьи. Ты сам не раз говорил о моих заслугах.

Кларендон внимательно посмотрел на нее.

– Да, – сказал он отрывисто, поднимаясь на ноги и выходя из комнаты, – ты права. Ты всегда старалась помочь, как могла. Возможно, у меня еще возникнет необходимость в твоей помощи другого рода.

Джорджина последовала за ним во двор. Вдалеке за деревьями горел фонарь, и, подойдя, они заметили Сураму, склонившегося над каким-то большим предметом, распростертым на земле. Кларендон коротко хмыкнул, но когда Джорджина разглядела, что это такое, она, вскрикнув, бросилась вперед. Это был Дик, огромный сенбернар, лежавший неподвижно на гравиевой дорожке, раскрыв воспаленные глаза и высунув язык.

– Он болен, Эл! – воскликнула она. – Пожалуйста, сделай же что-нибудь! Скорее!

Доктор взглянул на Сураму, который пробормотал что-то на непонятном Джорджине языке.

– Отнеси его в клинику, – велел Кларендон. – Боюсь, Дик подхватил лихорадку.

Сурама взял Дика точно так же, как днем раньше беднягу Тсанпо, и молча потащил к зданию близ аллеи. На этот раз он не засмеялся, а посмотрел на Кларендона с настоящей тревогой. Джорджине даже показалось, что Сурама просит доктора спасти ее любимца. Кларендон, однако, не последовал за ним, а минуту постоял на месте, и лишь затем, не торопясь, зашагал к дому. Изумленная такой бесчувственностью брата Джорджина продолжала осыпать его горячими и настойчивыми мольбами, но бесполезно. Не обращая на нее ни малейшего внимания, он пошел прямо в библиотеку и принялся читать что-то в большой старой книге, лежавшей на столе названием вниз. Она положила руку ему на плечо, но он не обернулся и не заговорил. Он продолжал читать, и Джорджина, с любопытством заглянув через его плечо, удивилась странности алфавита, каким был исписан том в старинном обитом медью переплете.

Четверть часа спустя, сидя в одиночестве в темной комнате по другую сторону холла, Джорджина приняла решение. Что-то было не так – что именно и до какой степени, она не осмеливалась признаться даже себе, – и пришло время призвать на помощь кого-нибудь посильнее ее. Конечно, это мог быть только Джеймс. Он силен и умен, а его любовь и сочувствие подскажут ему правильный выход. Он знает Элфи с детства и все поймет.

Было уже довольно поздно, но Джорджина решила действовать немедленно. На другом конце холла, в библиотеке, все еще горел свет, и она с тоской взглянула на эту дверь, надевая шляпу и покидая дом. От мрачного особняка, стоявшего посреди исполненного ощущением угрозы поместья, было совсем недалеко до Джексон-Стрит, где, по счастью, ей попался экипаж, который отвез ее на телеграф компании «Вестерн Юнион». Оттуда она отправила отчаянную телеграмму Джеймсу Дальтону в Сакраменто, прося его немедленно вернуться в Сан-Франциско по делу, представлявшему для всех них огромную важность.

V

Дальтон был откровенно озадачен посланием Джорджины. Он не имел никаких известий от Кларендонов с того бурного февральского вечера, когда Альфред объявил, что он стал посторонним в его доме, и он, в свою очередь, старательно воздерживался от контактов, даже когда ему страстно хотелось выразить Элфи сочувствие по поводу скоропалительного смещения ее брата. Губернатор вел упорную борьбу, чтобы расстроить политические интриги и сохранить за собой право производить назначения, и горько сожалел об устранении человека, который, несмотря на недавний разрыв, все еще представлялся ему идеалом научной компетенции.

Сейчас, читая этот явно испуганный призыв, он не мог представить себе, что случилось. Однако Дальтон знал, что Джорджина не из тех, кто теряет голову или поднимает напрасную тревогу; поэтому, не теряя времени попусту, он сел на поезд, уходивший в этот час из Сакраменто. Прибыв в город, он сразу же поехал в свой клуб и отправил к Джорджине посыльного с сообщением, что с этого момента он полностью находится в ее распоряжении.

Тем временем в доме Кларендонов все замерло. Доктор по-прежнему отказывался разговаривать с сестрой и сообщать о состоянии собаки. Тени зла, казалось, постепенно сгущались над крышей усадьбы, но в какой-то момент наступило временное затишье. Джорджина немного успокоилась, получив известие от Джеймса, и ответила, что позовет его, когда в том возникнет необходимость. Напряженная атмосфера, похоже, немного разрядилась, и Джорджина в конце концов решила, что это произошло из-за исчезновения тощих тибетцев, чьи вкрадчивые плавные движения и экзотический вид всегда раздражали ее. Они пропали все разом, и старая Маргарита, единственная оставшаяся в доме служанка, сказала ей, что они помогают хозяину и Сураме в клинике.

Утро следующего дня, 28 мая, которому суждено было надолго сохраниться в памяти людей, выдалось хмурым и пасмурным, и Джорджина почувствовала, как тает ее непрочное спокойствие. Она совсем не видела брата, но знала, что он погружен в работу в клинике, несмотря на отсутствие экземпляров для опытов, на которое он так горько сетовал накануне. Она думала о бедняге Тсанпо и всерьез опасалась, что его могли подвергнуть какой-нибудь серьезной операции, но надо признать, что больше всего ее интересовал Дик. Ей страстно хотелось узнать, сделал ли что-нибудь Сурама для верного пса в то время, пока его хозяин хранил странное безразличие к его судьбе. Очевидная озабоченность Сурамы в ту ночь, когда заболел Дик, произвела на нее огромное впечатление, и она, быть может, впервые испытала доброе чувство к ненавистному ассистенту. По мере того, как день клонился к вечеру, она неожиданно для себя все больше и больше стала думала о Дике. Это длилось до тех пор, пока наконец весь ужас, царивший в доме, не воплотился в одной этой мысли, и ее расстроенные нервы не смогли дольше выносить обуревавших ее подозрений.

До этого она всегда уважала категорическое требование Альфреда никогда не приближаться к клинике и не беспокоить его во время работы, но в тот роковой день решимость нарушить запрет стала попросту невыносимой. В конце концов, она пересекла двор и вошла в вестибюль запретного здания с твердым намерением выяснить судьбу собаки и причину скрытности брата.

Внутренняя дверь, как обычно, была заперта, и за ней она услышала возбужденные голоса. Когда на ее стук никто не отозвался, она изо всех сил загремела дверной ручкой, но за дверью продолжали спорить, не обращая на нее никакого внимания. Голоса принадлежали, разумеется, Сураме и ее брату, и пока Джорджина стояла там, пытаясь достучаться, она невольно уловила смысл их разговора. Судьба вторично сделала ее невольным слушателем, и вновь то, что она услышала, подвергло жестокому испытанию ее душевное равновесие и прочность нервов. Альфред и Сурама явно вели ожесточенную перепалку. Одних отголосков этой ссоры было достаточно, чтобы возбудить самые фантастические опасения и подтвердить самые мрачные предположения. Джорджина вздрогнула, когда в голосе брата послышались резкие, пронзительные ноты фанатического исступления.

– Ты?! Черт побери, ты говоришь мне о поражении и смирении?! Да кто же, если не ты, заварил всю эту кашу? Разве имел я хоть малейшее представление о ваших проклятых дьяволобогах и всем вашем прежнем мире? Разве я когда-нибудь думал о ваших проклятых надзвездных безднах и ползучем хаосе Ньярлатхотепа? Я был обыкновенным ученым, будь ты проклят, пока не оказался настолько глуп, что вытащил из пещеры тебя и твои дьявольские тайны Атлантиды. Все это время ты подстрекал меня, а теперь хочешь разделаться со мной! Ты слоняешься у меня в доме без дела и твердишь мне «Не торопись!», когда с таким же успехом мог бы пойти и достать материал. Ты же прекрасно понимаешь, что я не знаю, как нам быть дальше, но молчишь – молчишь, несмотря на весь свой огромный опыт по этой части, приобретенный тобою еще до появления Земли. Как это похоже на тебя, проклятый ты ходячий труп! Сначала ты наобещал мне с три короба, а теперь собираешься бросить все на полдороге!

Раздался зловещий смех Сурамы.

– Ты безумен, Кларендон. Это единственная причина, по которой я позволяю тебе нести этот бред, хотя мог бы отправить тебя к чертям одним движением пальца. Что бы ты там ни говорил, а у тебя всегда было достаточно материала. Любой новичок на твоей стадии обучения уже давно мог бы достичь цели. Во всяком случае, у тебя было все, что я мог тебе достать. Ты же всего лишь маньяк. Что за дешевая, что за безумная идея – пожертвовать даже бедным псом, любимцем твоей сестры, хотя ты прекрасно мог бы обойтись и без него! А все из-за того, что ты уже не можешь взглянуть спокойно ни на одно живое существо без того, чтобы не воткнуть в него свой золотой шприц. Нет же, Дик непременно должен был отправиться туда, куда ушел мексиканский мальчик, куда ушли Тсанпо и семеро остальных, куда ушли все животные! Ничего себе, ученичок мне достался! Быстро же у тебя нервишки не выдержали! Ты собирался управлять событиями, а теперь они управляют тобой. Я намерен развязаться с тобой, Кларендон. Я думал, у тебя есть характер, но я ошибся. Пора мне попробовать с кем-нибудь другим. Боюсь, тебе придется уйти!

В ответе доктора прозвучали страх и ярость.

– Осторожней, ты!.. Есть силы и побольше твоей! Я не зря ездил в Китай – в «Азифе» Аль-Хазреда есть такое, чего не знали в твоей Атлантиде! Мы оба впутались в опасную игру, но нечего воображать, что ты знаешь все, на что я способен. А как насчет Огненного Возмездия? В Йемене я разговаривал с одним стариком, который вернулся живым из Багровой пустыни; он видел Ирем, Город Столпов, и в подземных святилищах поклонялся Нугу и Йебу! Иэ! Шуб-Ниггурат!

Сквозь срывающийся фальцет Кларендона послышался низкий смех Сурамы.

– Заткнись, ты, идиот! Неужели ты думаешь, что для меня что-то значит твой нелепый вздор? Слова и формулы, формулы и слова – что все это тому, чья сущность лежит вне их! Мы сейчас находимся в материальном мире и подчиняемся законам материи. У тебя есть твоя лихорадка, а у меня револьвер. Так что ты не получишь материала для опытов, а я – лихорадки, пока это оружие находится у меня в руках!

Это было все, что смогла услышать Джорджина. Она почувствовала, как все поплыло у нее перед глазами, и, шатаясь, выбралась из вестибюля наружу за спасительным глотком воздуха. Она понимала, что кризис, наконец, наступил, и что теперь, чтобы спасти брата от неведомых глубин безумия и тайн, ей срочно нужна помощь. Собрав остаток сил, она сумела добраться до библиотеки, где торопливо нацарапала записку, которую Маргарита должна была немедленно отнести Джеймсу Дальтону.

Когда старуха ушла, Джорджине едва хватило сил добраться до кресла.Упав в него, она застыла в оцепенении. Так она пролежала, казалось, вечность, замечая лишь, как из углов огромной угрюмой комнаты по всему дому причудливо расползается полумрак. Ее мучили ужасные, смутные видения, которые одно за другим, как бесформенные призраки, проплывали в ее измученном затухающем сознании. Сумерки сгустились в темноту, но оцепенение не проходило. Затем в холле раздались твердые шаги, и она услышала, как кто-то вошел в комнату и достал коробку со спичками. Сердце ее почти замерло, когда один за другим в люстре загорелись газовые рожки, но тут она увидела, что вошедший – ее брат. Убедившись в том, что он еще жив, она испустила глубокий, долгий и трепетный вздох облегчения, а затем снова впала в спасительное забытье.

При этом звуке Кларендон в тревоге обернулся к креслу и был несказанно поражен, увидав свою сестру – бледную и без сознания. Ее помертвевшее лицо потрясло его, и он бросился рядом с ней на колени, внезапно осознав, что значила бы для него ее смерть. Давно отвыкнув в своих бесконечных поисках истины от практической работы, он утратил навыки первой помощи и мог только звать ее по имени и машинально растирать запястья, все больше погружаясь в печаль и отчаяние. Затем он вспомнил о воде и побежал в столовую за графином. Спотыкаясь и поминутно наталкиваясь на мебель в темноте, где, казалось, гнездился сам воплощенный ужас, он потратил изрядное количество времени, чтобы найти то, что искал, но наконец, схватил графин трясущимися руками и, поспешив обратно, плеснул холодную влагу в лицо Джорджине. Способ был грубым, но действенным. Она шевельнулась, еще раз вздохнула и открыла глаза.

– Жива! – воскликнул он и прижался щекой к ее щеке.

Джорджина по-матерински гладила его голову. Она была почти рада, что потеряла сознание, потому что из-за этого странный, чужой Альфред исчез, и на его место вернулся ее возлюбленный брат. Она медленно села и попыталась успокоить его.

– Все в порядке, Эл. Дай мне только стакан воды. Грешно расходовать ее таким образом, уж не говоря о том, что ты испортил мне блузку! Не стоит вести себя так каждый раз, когда сестра немножко вздремнет. Не стоит также думать, что я заболела – у меня нет времени на такие пустяки!

По глазам Альфреда было видно, что ее спокойная и рассудительная речь возымела благотворное действие. Его страх мгновенно исчез, и на лице появилось какое-то неопределенное выражение, как если бы его только что осенила какая-то великолепная идея. Казалось, он что-то прикидывал в уме. Наблюдая за тем, как менялось его лицо, едва заметно отражая хитрость и расчет, Джорджина засомневалась, что выбрала лучший способ утешения. Прежде чем он заговорил, она почувствовала, что дрожит от чего-то такого, что она не могла определить. Медицинский инстинкт подсказывал ей, что момент просветления рассудка у него миновал, и что теперь он опять стал неудержимым фанатиком науки. Было что-то ужасное в том, как быстро сузились его глаза, когда она упомянула о своем великолепном здоровье. О чем он думал? До какой неестественной степени доходила его страсть к опытам? Почему для него были так важны ее здоровая кровь и абсолютно безупречное состояние организма? Но ни одно из этих дурных предчувствий не тревожило Джорджину более секунды, и она вела себя вполне естественно, когда пальцы брата уверенно легли на ее пульс.

– Тебя немного лихорадит, Джорджи, – сказал он отчетливым, искусно сдержанным голосом, профессионально заглядывая ей в глаза.

– Вот глупости, я здорова! – ответила она. – Можно подумать, ты ищешь больных лихорадкой лишь для того, чтобы продемонстрировать свое открытие! Конечно, было бы очень возвышенно и поэтично, если бы в качестве решающего доказательства ты вылечил собственную сестру!

Кларендон резко отпрянул в сторону. Вид при этом у него был самый что ни на есть виноватый. Заподозрила ли она его желание? Произнес ли он что-нибудь вслух? Он посмотрел на нее и понял, что она не имеет ни малейшего представления об истине. Она улыбалась и гладила его по руке. Затем он достал из кармана пиджака небольшой продолговатый кожаный футляр и, вынув маленький золотой шприц, начал задумчиво вертеть его в руках, то нажимая на поршень, то вытягивая его из пустого цилиндра.

– Интересно, – начал он вкрадчиво, – хотела бы ты действительно помочь науке каким-нибудь… образом… если бы возникла настоятельная необходимость? Хватило бы у тебя преданности, чтобы пожертвовать собой, как дочь Иеффая, для медицины, если бы ты знала, что это послужит полному завершению моей работы?

Уловив отчетливый блеск в глазах брата, Джорджина наконец поняла, что ее худшие опасения были оправданы с самого начала. Теперь уже ничего нельзя было сделать – ей оставалось лишь всеми силами успокаивать его и молиться, чтобы Маргарита застала Джеймса Дальтона в клубе.

– Ты выглядишь усталым, Элфи, дорогой, – мягко сказала она. – Почему бы тебе не принять немного морфия и не поспать? Ты так нуждаешься в этом!

Он ответил ей с хитрой осмотрительностью безумца.

– Да, ты права. Я утомлен, да и ты тоже. Нам обоим надо выспаться. Морфий – это именно то, что нам нужно. Подожди, я схожу приготовлю инъекцию, и мы оба примем дозу.

Все еще вертя пустой шприц в руках, он тихо вышел из комнаты. Джорджина огляделась в бессильном отчаянии, настороженно ожидая услышать шаги, предвещающие помощь. Ей показалось, что Маргарита снова возится внизу на кухне, и она позвонила, чтобы узнать о судьбе своего послания. Старая служанка тут же отозвалась и сказала, что давным-давно отнесла письмо в клуб. Губернатора Дальтона там не было, но служащий обещал известить его, как только он появится.

Маргарита снова проковыляла вниз, но Кларендон так и не возвращался. Что он делал? Что замышлял? Она слышала, как за ним захлопнулась входная дверь, и знала, что теперь он находится в клинике. Может быть, шаткое состояние безумия заставило его забыть о своем первоначальном намерении? Тревога ожидания становилась почти невыносимой, и Джорджине пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не закричать. Входной звонок, одновременно зазвеневший в доме и в клинике, прозвучал как взрыв, разрушивший стену напряжения. Она услышала кошачью поступь Сурамы, вышедшего из клиники, чтобы открыть калитку, а затем почти с истерическим вздохом облегчения узнала знакомый твердый голос Дальтона, который разговаривал со зловещим помощником. Вскочив с места, она неуверенной походкой пошла к выходу, когда он внезапно возник в дверях библиотеки; пока он не поцеловал ей руку в своей изысканной старомодной манере, между ними не было сказано ни слова. Затем Джорджина принялась торопливо объяснять все, что произошло, все, что она мельком увидела и подслушала, все, чего она боялась реально и о чем могла только подозревать.

Дальтон слушал хмуро и понимающе. Его первоначальное замешательство постепенно сменилось изумлением, сочувствием и решимостью. Записка, задержанная небрежным клерком, немного запоздала и застала его в комнате отдыха в разгар спора о Кларендоне. Его коллега по клубу, доктор Макнейл, принес с собой медицинский журнал со статьей, способной вывести любого ученого из равновесия, и Дальтон как раз попросил разрешения взять ее, чтобы потом показать Альфреду, когда ему наконец вручили записку. Отбросив возникший было план посвятить доктора Макнейла в то, что касалось Альфреда, он тотчас пошел за шляпой и тростью, и, не теряя ни минуты, взял кеб и поехал к Кларендонам.

Ему показалось, что Сурама выглядел встревоженным, когда увидел его, хотя, направляясь в клинику, он и смеялся, как обычно. Дальтон навсегда запомнил походку и смех Сурамы в тот зловещий вечер, ибо ему не суждено было вновь увидеть это таинственное существо. Когда насмешник вошел в вестибюль клиники, эти низкие булькающие звуки как бы слились с глухими раскатами грома на горизонте.

Когда Дальтон выслушал все, что могла ему рассказать Джорджина, и узнал, что Альфред может в любую минуту вернуться с дозой морфия в шприце, он решил, что ему лучше поговорить с доктором наедине. Посоветовав Джорджине уйти в свою комнату и там подождать развития событий, он стал расхаживать по мрачной библиотеке, разглядывая книги на полках и прислушиваясь к тому, не раздаются ли нервные шаги Кларендона на ведущей к клинике дорожке. В углах огромной комнаты, несмотря на свет люстры, было темно, и чем внимательнее смотрел Дальтон на книги своего друга, тем меньше они ему нравились. Это не было похоже на тщательно подобранную коллекцию книг обыкновенного врача, биолога или человека с широким кругозором. Здесь было слишком много томов на сомнительные пограничные темы, вроде темных схоластических трактатов, описаний запрещенных средневековых ритуалов и необычных экзотических книг, написанных с использованием каких-то странных алфавитов, одновременно знакомых и незнакомых.

Толстая тетрадь с научными наблюдениями, лежавшая на столе, тоже оставляла неприятный осадок. Почерк носил невротический характер, а смысл заметок неприятно поражал. Длинные отрывки были написаны неразборчивыми греческими буквами, и когда Дальтон, пытаясь перевести записи, вызвал в памяти все свои лингвистические познания, он внезапно вздрогнул и пожалел, что в колледже не так добросовестно штудировал Ксенофонта и Гомера. Здесь было что-то не так, по всей рукописи были разбросаны какие-то чудовищные ошибки. Губернатор плюхнулся в кресло возле стола, все внимательнее вчитываясь в варварский греческий язык доктора. Вдруг очень близко от него раздался шорох, и на плечо ему резко легла чья-то рука. Дальтон нервно подскочил в кресле.

– Что, позвольте узнать, явилось причиной этого вторжения? Вам нужно было изложить цель своего визита Сураме.

Кларендон с непроницаемым видом стоял возле кресла, и в руках у него поблескивал маленький золотой шприц. Внешне он был очень спокоен и рассудителен, и Дальтон на мгновение подумал, что Джорджина преувеличила свои страхи. И как мог он, плохо знающий греческий, выражать какие-то сомнения по поводу этих отрывков? Губернатор решил быть очень осторожным в разговоре и мысленно поблагодарил счастливый случай, который поместил благовидный предлог в карман его пиджака. Он был очень спокоен, когда встал, чтобы начать разговор.

– Я не думаю, чтобы ты захотел раскрывать это перед своим подчиненным, а потому решил, что тебе следует самому посмотреть эту статью.

Он вынул журнал, который ему дал доктор Макнейл, и протянул его Кларендону.

– Как видишь, на странице 542 имеется статья с заголовком «Черная лихорадка побеждена новой вакциной». Статья принадлежит доктору Миллеру из Филадельфии, и он считает, что обошел тебя с твоим лекарством. Это обсуждалось в клубе, и доктор Макнейл полагает, что аргументы статьи весьма убедительны. Я, как юрист, не могу претендовать на роль судьи, но, во всяком случае, я подумал, что тебе не следует упускать возможность познакомиться с этим материалом, пока он еще свеж. Конечно, если ты занят, я не буду отвлекать…

Кларендон резко прервал его.

– Я собираюсь сделать укол сестре – она не совсем здорова, но когда вернусь, я гляну, что там пишет этот шарлатан. Я знаю Миллера. Это проклятый подхалим и неуч, и я не думаю, что у него хватит мозгов украсть мое открытие из того немногого, что он видел.

Внезапно Дальтон понял, что ему ни в коем случае нельзя допускать, чтобы Джорджине сделали укол. Во всем происходящем было что-то зловещее. Судя по ее словам, Альфред слишком долго возился для того, чтобы развести обычную таблетку морфия. Он решил как можно дольше задержать доктора в библиотеке и попытаться вызвать его на откровенность.

– Мне очень жаль, что Джорджина нездорова. Ты уверен, что инъекция ей поможет? Или хотя бы не повредит?

То, как судорожно дернулся Кларендон, доказывало, что вопрос Дальтона попал в цель.

– Повредит? – воскликнул он. – Что за чушь! Ты же знаешь, что Джорджина должна быть абсолютно здорова для того, чтобы служить науке, как служат ей все Кларендоны. Она, во всяком случае, гордится тем, что является моей сестрой. Она считает, что нет таких жертв, которые она не могла бы мне принести. Она такая же жрица истины и всего нового в науке, как и я сам.

Почти задохнувшись, он прервал свою визгливую тираду. Взор его был явно безумен. Дальтон заметил, что его внимание переключилось на что-то новое.

– Впрочем, дай-ка мне взглянуть на то, что там пишет этот мошенник,

– продолжал он. – Если он думает, что его псевдомедицинская риторика может провести настоящего врача, то он еще больший дурак, чем я думал.

Кларендон нервно отыскал нужную страницу и начал читать стоя, стиснув в руке шприц. Уже в который раз в этот вечер Дальтон задал себе вопрос о том, кто же из двоих претендентов на абсолютное знание добился успеха. Макнейл уверял его, что автор статьи является медиком высшего ранга и что, какие бы ошибки ни встречались в его статье, создавший ее человек был талантливым, эрудированным и абсолютно честным ученым.

Наблюдая за доктором, Дальтон увидел, как побледнело его бородатое лицо. Большие глаза засверкали, и газетные страницы захрустели в напрягшихся длинных и тонких пальцах. Пот выступил на высоком, цвета слоновой кости лбу, над которым уже начинали редеть волосы. Наконец читавший, задыхаясь, повалился в кресло, которое только что освободил его гость, и продолжил поглощать текст. Затем раздался дикий вопль, похожий на крик загнанного в ловушку зверя, и Кларендон повалился грудью на стол, сметая вытянутыми руками книги и бумаги, пока сознание его не померкло, как пламя свечи, потушенное ветром.

Дальтон вскочил, чтобы помочь другу. Он подхватил худое длинное тело и откинул его обратно в кресло. Заметив стоявший на полу графин, он плеснул воды в искаженное лицо доктора, и через минуту его большие глаза медленно открылись. Теперь это был взгляд вполне разумного существа. На Дальтона смотрели глубокие, печальные и, безусловно, нормальные глаза, и он почувствовал себя неловко перед лицом трагедии, глубину которой он никогда не надеялся и не осмеливался полностью постичь.

Золотой шприц все еще был зажат в левой руке его друга, и после того как Кларендон издал глубокий дрожащий вздох, он разжал пальцы и внимательно посмотрел на блестящую вещицу, перекатывающуюся у него на ладони. Потом он заговорил – медленно и печально, – и голос его был полон невыразимого отчаяния.

– Спасибо, Джимми, я в полном порядке. Но я должен еще многое сделать. Ты недавно спрашивал меня, не повредит ли Джорджи этот укол морфия. Теперь я могу сказать тебе, что не повредит.

Он повернул имевшийся на шприце маленький винтик и положил палец на поршень, одновременно оттянув левой рукой кожу у себя на шее. Дальтон тревожно вскрикнул, когда Кларендон стремительным движением правой руки ввел содержимое цилиндра под кожу. – Боже мой, Эл, что ты наделал?

Кларендон мягко улыбнулся – улыбкой почти покойной и смиренной, так не похожей на его сардонические усмешки последних недель.

– Тебе следует знать все, Джимми – если, конечно, еще можешь положиться на свой здравый смысл, благодаря которому ты стал губернатором. Наверное, ты кое-что понял из моих записей и согласишься с тем, что мне ничего больше не остается делать. С теми оценками по греческому, какие ты получал в Колумбии, я думаю, ты немногое упустил. Я могу только подтвердить, что все прочитанное тобой – правда. Джеймс, я не хочу перекладывать свою вину на чужие плечи, и лишь справедливости ради говорю, что в этот кошмар меня втянул Сурама. Не могу тебе объяснить, кто он, или что он такое, потому что сам не знаю до конца, а то, что я знаю, едва ли полезно знать человеку со здравым рассудком; скажу лишь, что он не является человеческим существом в полном смысле этого слова. Более того, я не уверен в том, что он вообще живой. Ты думаешь, что я несу вздор. Хотел бы я, чтобы это было так, но, к сожалению, все это до ужаса реально. Я начинал жизнь с чистой совестью и благородной целью. Я хотел избавить мир от лихорадки. Я сделал попытку и провалился, но, Боже мой, если бы я был достаточно честен, чтобы признать поражение! Не верь моим разговорам о науке, Джеймс, я не нашел никакого антитоксина и никогда не был даже на полпути к нему!

Не смотри на меня так изумленно, старина. Такой опытный политический боец, как ты, должно быть, навидался всякого. Говорю тебе, я никогда и не начинал работу над лекарством. Но мои исследования привели меня в некоторые загадочные области, и так сложилась моя проклятая судьба, что мне довелось наслушаться рассказов некоторых посвященных людей. Джеймс, если ты когда-нибудь захочешь сделать человеку добро, посоветуй ему остерегаться древних, таинственных мест, что еще существуют на нашей Земле. Старые тихие заводи опасны – там происходят такие вещи, от которых нормальным людям не поздоровится. Я слишком много беседовал со старыми жрецами и мистиками и понадеялся, что смогу достичь темными путями того, чего не смог достичь законными.

Не стану тебе объяснять, что именно я имею в виду, потому что этим я причинил бы тебе такое же зло, как и те жрецы, что погубили меня. Могу лишь сказать, что с тех пор, как я узнал это, я содрогаюсь при мысли об истинной природе мира и его судьбе. Мир дьявольски стар, Джеймс, в его истории были целые главы еще до появления органической жизни и связанных с ней геологических эпох. Жутко сказать – целые циклы эволюции, живые существа и расы, их мудрость, их болезни – все это жило и исчезло, и было забыто задолго до того, как первая амеба зашевелилась в тропических морях, о чем толкует нам геология.

Я сказал, исчезло, но это не совсем так. Хотя было бы лучше, чтобы это было так. Кое-где сохранилась традиция – не могу сказать тебе, каким образом, – и некоторые архаические формы жизни сумели в потайных местах пробиться сквозь века. Знаешь, в землях, сейчас погребенных в море, существовали жуткие культы, отправляемые целыми толпами жрецов зла. Атлантида была их очагом. Это было жуткое место. Бог даст, никто никогда не поднимет этот ужас из водных глубин.

Но одна колония жрецов зла не утонула, и стоит только поближе сойтись с одним из африканских туарегских шаманов, он может порассказать о ней дикие истории, которые ходят среди безумных лам и полоумных погонщиков яков с азиатских плато. Я все это слышал и, в конце концов, узнал главное. Ты никогда не узнаешь, что это было, но это имело отношение к кому-то или чему-то, что пришло из невыразимо далеких времен и снова может быть вызвано к жизни – или, по крайней мере, казаться живым – при помощи некоторых приемов, которые были не слишком понятны человеку, рассказавшему мне все это.

Ну вот, Джеймс, несмотря на мое признание по поводу лихорадки, ты знаешь, что я неплохой врач. Я усердно занимался медициной и постиг в ней почти столько, сколько вообще доступно человеку – а, может быть, даже чуточку больше, потому что там, в стране Хоггар, я сделал то, что никогда не удавалось ни одному жрецу. Меня привели с завязанными глазами в место, которое было запечатано в течение многих поколений – и я вернулся назад с Сурамой.

Спокойно, Джеймс! Я знаю, что ты хочешь сказать. Откуда он знает все то, что знает? Почему он говорит по-английски или на любом другом языке без акцента? Почему он пошел со мной и так далее? Я не могу тебе рассказать обо всем, но могу лишь поведать, что он воспринимает идеи, образы и впечатления помимо мозга и чувств. Он использовал меня и мои знания. Он многое рассказал мне. Он учил меня поклоняться древним, изначальным и нечистым богам и наметил путь к чудовищной цели, о которой я не могу тебе даже намекнуть. Не заставляй меня делать этого, Джеймс, ради сохранения твоего же собственного рассудка и спокойствия всего остального мира!

Для этого существа нет пределов. Оно состоит в союзе со звездами и всеми силами природы. Это не бред сумасшедшего, Джеймс, клянусь, что нет! Я слишком много видел, чтобы сомневаться. Он подарил мне много новых наслаждений, происходящих из его древнего культа, и самым большим из них была черная лихорадка.

Господи, Джеймс! Ты все еще не понимаешь? Неужели ты еще веришь, что черная лихорадка пришла из Тибета и что я там узнал о ней? Пошевели мозгами, дружище! Взгляни еще раз на статью Миллера! Он нашел основной антитоксин, который за полвека покончит со всеми лихорадками, когда его научатся применять для различных форм. Он выбил из-под меня почву, сделал то, чему я отдал мою жизнь, убрал ветер из всех парусов, на которых я когда-либо плыл под бризом науки! Тебя удивляет, что эта статья так подействовала на меня? Тебя удивляет, что она потрясла меня и вернула из безумия к давним мечтам юности? Слишком поздно! Слишком поздно! Но еще не поздно спасти других!

Мне кажется, я сейчас немного заговариваюсь, старина. Это, знаешь ли, от укола. Я уже говорил тебе, что ты так ничего и не понял насчет черной лихорадки. Но ты бы и не смог. Разве Миллер не пишет, что вылечил семь больных своей сывороткой? Все дело в диагнозе, Джеймс. Он лишь думает, что это черная лихорадка. Я же читаю у него между строк. Вот здесь, старина, на странице 551, ключ ко всему. Прочти снова.

Видишь? Больные с побережья Тихого океана не реагировали на его сыворотку. Это поразило его. Эти случаи даже не были похожи на ту лихорадку, что известна науке. Что ж, это были мои больные! Это была настоящая черная лихорадка! И на свете нет антитоксина, который мог бы вылечить ее!

Почему я так уверен в этом? Да потому, что черная лихорадка не принадлежит нашему миру! Она приходит откуда-то еще, Джеймс, и один Сурама знает, откуда, потому что он принес ее сюда! Он принес, а я распространял! Вот она, тайна, Джеймс! Вот для чего я добивался назначения! Вот чем я всегда занимался на самом деле! Я распространял лихорадку с помощью этого золотого шприца и еще более смертоносного кольца с иголкой, которое ты видишь у меня на указательном пальце! Наука? Слепец! Я хотел убивать, убивать и убивать! Простое нажатие пальца, и черная лихорадка привита. Я хотел видеть, как живые существа извиваются и корчатся, вопят, а их рты покрываются пеной. Простое нажатие на поршень, и я мог наблюдать, как они умирают. Я не мог жить и мыслить, если рядом не было моих пациентов. Вот почему я колол всех подряд этой проклятой полой иглой. Животных, преступников, детей, слуг, а следующей была намечена…

Голос Кларендона прервался, и он заметно сгорбился в своем кресле. – Вот… вот, Джеймс… такова… была моя жизнь. Сурама сделал ее такой, он учил и поддерживал меня до тех пор, пока наконец я уже сам не мог остановиться. Потом… потом это стало слишком даже для него. Он попытался сдерживать меня. Но теперь я получил последний экземпляр. Это мой последний опыт. Хороший материал, Джеймс – я здоров, дьявольски здоров. Какая, однако, ирония – безумие прошло, поэтому не будет никакого удовольствия наблюдать за агонией! Не может быть… не может…

Жестокие судороги скрутили доктора, и Дальтон, оцепенев от ужаса, переживал, что не может по-настоящему пожалеть его. Насколько рассказ Альфреда был вздором, а насколько кошмарной правдой, он не мог сказать. Но в любом случае он чувствовал, что этот человек был скорее жертвой, чем преступником, и, кроме того, он был другом детства и братом Джорджины. Мысли о прошлом мелькали в его голове. «Маленький Элфи – площадка перед эксетерским домом – университетский дворик в Колумбии – драка с Томом Кортландом, когда он спас Элфи от взбучки…»

Он посадил Кларендона в кресло и тихо спросил, что он может для него сделать. Ничего. Альфред теперь мог лишь шептать, но он попросил прощения за все оскорбления и поручил свою сестру заботам друга.

– Ты… ты… сделаешь ее счастливой, – выговорил он задыхаясь. – Она заслужила это. Мученица… мифа! Придумай что-нибудь, Джеймс. Не.. дай ей… узнать… больше… чем нужно!

Его голос упал до невнятного бормотания, и он потерял сознание. Дальтон позвонил, но Маргарита уже спала, поэтому он отправился по лестнице за Джорджиной. Она держалась уверенно, но лицо ее было бледным. Крик Альфреда напугал ее, но она доверяла Джеймсу. Она верила ему и в тот момент, когда он указал ей на фигуру, лежавшую без сознания в кресле, и попросил вернуться в свою комнату и не волноваться, какие бы звуки она ни услышала. Он не хотел, чтобы она присутствовала при страшной картине бреда, который неизбежно должен был наступить. Он попросил ее поцеловать брата на прощанье, пока он еще лежал тихо и неподвижно, совсем как тот хрупкий мальчик, каким он был в годы своего безмятежного детства. Таким она и оставила его – странного, помешанного, читавшего по звездам гения, которого она так долго лелеяла, и образ, который она унесла с собой, был мил ее сердцу.

Дальтон же, вероятно, унесет с собой в могилу более мрачное воспоминание. Его опасения насчет бреда подтвердились, и все ночные часы он с трудом сдерживал судороги безумного страдальца. То, что он слышал из этих распухших, почерневших уст, он не повторит никогда. С тех пор он уже не был прежним Джеймсом. Он уверен, что никто, услышав такое, не сможет остаться таким, как был. Поэтому ради спасения мира и человечества он не осмелился рассказать об этом даже самым близким людям и благодарил Всевышнего, что его невежество в некоторых научных областях, сделало многие из этих откровений загадочными и бессмысленными для него.

К утру Кларендон внезапно пришел в себя и заговорил твердым голосом:

– Джеймс, я не сказал тебе, что нужно сделать со всем моим хозяйством. Вымарай все греческие записи и отошли мою тетрадь доктору Миллеру. А равно и все остальные мои записи, какие найдешь. Он – крупный специалист, и его статья лишь подтверждает это. Твой друг в клубе был прав. Но все, что есть в клинике, нужно уничтожить. Все, без исключения, живое или мертвое . Адская чума заключена в стоящих на полках бутылках. Сожги их, сожги все! Если хоть что-то уцелеет, Сурама разнесет черную смерть по всему миру. И самое главное, сожги Сураму . Это существо не должно дышать чистым воздухом небес. Ты теперь знаешь, почему этой твари нельзя позволить остаться на земле. Это не будет убийством – Сурама не человек; если ты все так же религиозен, как был, Джеймс, мне не надо убеждать тебя. Вспомни старые строки «Не стоит жалеть о ведьме» или что-то в этом роде. Сожги его, Джеймс ! Не позволяй ему опять смеяться над муками смертной плоти! Сожги его … Огненное Возмездие – вот единственное, что может справиться с ним, Джеймс, если только ты не застанешь его спящим и не вонзишь ему кол в сердце… Убей его, истреби – очисти мир от этого порока, который я пробудил от векового сна!..

Доктор приподнялся на локте, и его голос сорвался на пронзительный крик. Усилие, однако, оказалось чрезмерным, и он внезапно впал в глубокую неподвижность. Дальтон, не боясь лихорадки, так как знал, что ужасная болезнь незаразна, положил Альфреда на кресло и набросил на него легкий шерстяной плед. В конце концов, может быть, все это только преувеличение и бред? Возможно, старина док Макнейл сумеет вылечить его? Губернатор боролся со сном и быстро ходил взад-вперед по комнате, но события ночи оказались слишком большим испытанием для его сил. Намереваясь лишь на минуту перевести дух, он присел в кресло у стола и вскоре уже спал беспробудным сном.

Дальтон вскочил с кресла оттого, что в глаза ему ударил ослепительный свет. На секунду он подумал, что на дворе рассвело, но это было не так. Потерев тяжелые веки, он увидел, что резкий свет исходит от горящей клиники во дворе. Прочные доски строения пылали, гудели и трещали в самом громадном костре, какой ему приходилось когда-либо видеть. Это действительно было «огненное возмездие», которого так желал Кларендон, и Дальтон подумал, что какое-то необычное горючее вещество должно было способствовать этому пожару – во всяком случае, обычная сосна или красное дерево не могли так гореть. Он с тревогой взглянул на кресло и сразу же увидал, что Альфреда там не было. Вздрогнув, он пошел звать Джорджину, но встретил ее в холле, разбуженную, как и он, заревом пожара.

– Клиника горит! – воскликнула она. – Как Альфред?

– Он исчез, пока я спал! – ответил Дальтон и протянул руку, чтобы поддержать ее.

Осторожно проведя ее в ее комнату, он пообещал немедленно найти Альфреда, но Джорджина только покачала головой. Бушевавшее снаружи пламя бросало через окно причудливый отсвет на лестничную площадку.

– Я думаю, он мертв, Джеймс. Он бы не смог оставаться в здравом уме, сознавая, что он сделал. Я слышала, как он ссорился с Сурамой, и знаю, что здесь творились ужасные вещи. Он мой брат, но… так лучше.

Ее голос упал до шепота.

Вдруг через открытое окно донесся звук низкого, отвратительного смеха, и пламя от горящей клиники приняло новые очертания, в которых наполовину обозначились какие-то гигантские, кошмарные образы. Джеймс и Джорджина замерли в нерешительности, всматриваясь в окно и затаив дыхание. Затем в небе прозвучал громовой раскат, и зигзагообразная стрела молнии с ужасной точностью ударила в самую середину пылающих развалин. Смех замер, и вместо него раздался неистовый, завывающий вопль, как будто в муках кричали тысячи вампиров и оборотней. Он затихал с долгими отзвуками, и через некоторое время пламя обрело привычные на Земле формы.

Наблюдатели стояли, не шевелясь, и ждали, когда станет затухать столб огня. Они были рады, что пожарные не приехали вовремя, а высокая стена отгораживала происходившее от любопытных взоров. То, что произошло, не предназначалось для любопытствующих зевак – слишком уж много вселенских тайн было заключено в этой истории.

В бледном свете утра Джеймс мягко сказал Джорджине, которая плакала, склонив голову ему на грудь:

– Любимая, я думаю, он искупил свою вину. Видимо, он устроил пожар, пока я спал. Он говорил мне, что нужно сжечь клинику и все, что там есть, включая Сураму. Это единственный способ спасти мир от неведомых ужасов, которые он пробудил к жизни. Он сделал так, как лучше. Он был великим человеком, Джорджи, не будем забывать об этом. Мы должны гордиться им, потому что он начал с желания помочь человечеству и был титаном даже в своих грехах. Когда-нибудь я расскажу тебе о нем. То, что он сделал, хорошо это или плохо, до него не делал ни один человек. Он первым и последним проник сквозь таинственные преграды, и даже Аполлоний Тианский идет на втором месте после него. Но мы должны молчать об этом. Мы должны помнить лишь маленького Элфи, которого мы знали ребенком и который хотел быть врачом и победить лихорадку.

Днем нерасторопные пожарные разобрали руины и нашли два скелета с клочками почерневшей плоти – всего лишь два, так как остальные были уничтожены в известковых ямах. Один скелет был человеческий, о принадлежности второго все еще спорят биологи побережья. Этот скелет не принадлежал ни обезьяне, ни ископаемому ящеру. Он возбуждал тревожные предположения о ветвях эволюции, еще не известных палеонтологии. Обугленный череп, как ни странно, был вполне человеческой формы и, видимо, принадлежал Сураме; но остальные кости разрушали привычные биологические представления. Только хорошо скроенная одежда могла бы сделать это тело похожим на человеческое.

Человеческий скелет принадлежал Кларендону. Никто не спорил с этим, и весь мир до сих пор оплакивает безвременную кончину величайшего врача своего времени, бактериолога, чья универсальная сыворотка далеко превзошла бы антитоксин доктора Миллера, проживи он достаточно, чтобы довести ее до совершенства. Последующие успехи Миллера в большой степени приписываются тем заметкам, которые достались ему от жертвы пожара. Ушли былые соперничество и ненависть, и даже доктор Уилфред Джоунз теперь гордится своим знакомством с погибшим. Джеймс Дальтон и его жена Джорджина хранили молчание, которое вполне можно было объяснить скромностью и семейным горем. Они опубликовали кое-что, как дань памяти великого человека, но никогда не подтверждали и не оспаривали ни расхожих мнений, ни редких намеков на нечто удивительное, которые шепотом высказывали догадливые умы. Факты просачивались наружу очень медленно и незаметно. Возможно, Дальтон о чем-то намекнул доктору Макнейлу, а у этой доброй души, как известно, не было секретов от сына.

Дальтоны, в общем, жили очень счастливо, так как все ужасные события остались на заднем плане, а глубокая взаимная любовь сохраняла мир вечно юным для них. Но есть вещи, которые странным образом волнуют их – мелочи, на которые другие не обращают внимания. Они не выносят худых людей и людей с очень низкими голосами, а Джорджина до сих пор бледнеет при звуке гортанного смеха. Сенатор Дальтон испытывает смешанный страх перед оккультизмом, дальними путешествиями, подкожными инъекциями и неизвестными письменами, что как будто сложно объединить, и некоторые даже обвиняют его в том, что он тщательно уничтожил обширную часть библиотеки погибшего доктора. Хотя Макнейл, видимо, его понял. Он был человеком простым и произнес молитву, когда последняя из странных книг Альфреда Кларендона превратилась в пепел. Ибо никто из тех, кому довелось бы заглянуть внутрь этих книг, не пожелал бы, чтобы хотя бы одно слово из этой молитвы осталось непроизнесенным.

Перевод: О. Басинской

Известные переводы:
• Последний опыт (Перевод М. Куренной)
• Последний опыт (Перевод О. Басинской)

LOVECRAFTIAN
LOVECRAFTIAN
lovecraftian.ru

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.

Похожие Статьи