Часть 1
БИЛЛИНГТОНСКИЙ ЛЕС

К северу от Аркхэма встают мрачные, дикие, сильно заросшие лесом холмы. Почти по границе лесной полосы к морю течет Мискатоник. Путники в этих местах редко отваживаются бродить по едва заметным тропинкам, ведущим в чащу и далее через холмы, хотя за ними вновь открывается ровная местность. Пройдясь по ней, опустошающее время оставило после себя заброшенные дома, в своей отчаянной нищете так похожие друг на друга. Глядя на здешние земли, трудно поверить в их былое плодородие. Если с вершины Эйлсбери-Пайк, у подножия которой начинается Ривер-Стрит, какой-нибудь путник посмотрит на север и северо-запад, поверх двускатных крыш городка, и дальше – на странный уединенный поселок Данвич, что за Приютом Дина, то ему может показаться, что он видит новые зеленые посадки. На самом же деле это старые деревья, до сих пор почему-то не похороненные временем, а, напротив, покрытые свежей листвой.

Жители Аркхэма почти поголовно забыли старину, забыли темные и смутные легенды, которые лишь самые древние старухи бормотали по вечерам у каминов и которые напоминали о времени, когда вовсю процветало колдовство. Разумеется, ничего толкового из этих незамысловатых историй узнать было нельзя, именно в них лес назывался «Биллингтонским лесом», а холмы – «холмами мистера Биллингтона». О громадном доме, возвышавшемся в глубине леса на прелестном пригорке, говорили: «тот, что около башни и каменного кольца». Кривые стволы старых деревьев отпугивали любопытных, и даже самые рьяные любители древних обычаев и легенд боялись приближаться к дому Биллингтона.

Лес наводил ужас. Случайный прохожий торопился прочь, снедаемый странными, необъяснимыми предчувствиями. Разгулявшееся воображение и напряженные нервы заставляли его пожалеть о покинутом родном очаге. Это происходило с любым, откуда бы он ни пришел – из Аркхэма, Бостона или из самого захудалого поселка штата Массачусетс.

«Старого Биллингтона» помнили только старики Аркхэма, да и тех давно не было на свете. Звали его Элайджа Биллингтон. Он обосновался здесь как сельский эсквайр в начале девятнадцатого века, поселившись в доме, где до него жили его дед и прадед. Но в преклонном возрасте он удалился из родового поместья в Англию – в сельскую местность к югу от Лондона. И с тех пор о нем ничего не было слышно. Между тем земельные налоги исправно выплачивались одной вполне реальной адвокатской фирмой в Мидл-Темпле и это придавало достоверность легенде о Старом Биллингтоне. Шли десятилетия. Возможно, хозяин вместе со своими адвокатами и собирался когда-нибудь вернуться в родные пенаты, но проходили десятилетия, сын Элайджи, Лебен, достиг совершеннолетия, суммы налогов на покинутое поместье продолжали вовремя поступать в один из нью-йоркских банков, а владение, по-прежнему носившее фамилию Биллингтона, продолжало пустовать. Где-то на повороте к двадцатому столетию до Аркхэма дошли слухи о том, что последний из Биллингтонов, сын вышеупомянутого Лебена, не оставил наследника и теперь род продолжает его дочь, которую знали не по имени, но как «миссис Деворт». Впрочем, слухи эти не взволновали обитателей Аркхэма и вскоре были забыты. Да и разве могла какая-то миссис Деворт, которую никто в глаза не видел, затмить долгую память о Старом Биллингтоне?

Особенно долго о нем помнили в некоторых старинных семьях, в которых поддерживали свою исключительность кровными узами, протянутыми через поколения. Понятно, что под тяжестью стольких лет может кануть в небытие даже самая загадочная история. А ведь в одной из них повествовалось о том, что в сумерках, а равно и по ночам, от лесистых холмов, где некогда жил Биллингтон, доносились какие-то странные звуки. Можно не сомневаться, что хозяин поместья был бы окончательно забыт, если бы не эти звуки – если бы ничего не происходило в запретном лесу, среди буйной растительности. Если бы из самого сердца аркхэмской чащи, со стороны окруженного болотами дома, весенними ночами не доносились такой писк и кваканье лягушек, что они были слышны на сотню миль от Аркхэма, а летом не поднимался бы над этим местом почти неестественное сияние, мерцающие отблески которого ложились на низко нависшие ночные облака. Возможно, оно исходило от несметного числа светлячков, расплодившихся здесь наряду с разной другой живностью. Странные звуки прекратились с отъездом Элайджи Биллингтона. Остался лишь писк лягушек да жар от светляков, но теперь по ночам, даже вместе с хором козодоев, шуму стало значительно меньше.

И вот однажды в марте 1921 года до Аркхэма дошла новость о том, что после стольких лет запустения большой старый дом вновь оживет. Новость эта вызвала всеобщее любопытство. В местной газете появилось краткое сообщение о том, что мистер Амброз Деворт ищет помощников для реставрации дома Биллингтона и что предложения он принимает лично в своем номере отеля «Мискатоник», который на самом деле был студенческой гостиницей, выстроенной в виде каре на земле, принадлежащей Мискатоникскому университету.

Загадочный мистер Амброз Деворт оказался невысоким мужчиной среднего роста, с ястребиным профилем, до красноты рыжими волосами, сквозь которые просвечивала плешь, острым взглядом и плотно сжатыми губами. Чрезвычайно корректный, отличающийся своеобразным суховатым юмором, он произвел благоприятное впечатление на нанятых им рабочих.

Очень скоро в Аркхэме стало известно, что Амброз Деворт действительно является прямым потомком Элайджи Биллингтона, завершившим странствия трех поколений семьи и вознамерившийся вернуться к собственному родовому гнезду. Ему было около пятидесяти лет. Своего единственного сына Деворт потерял на войне. Он вернулся в Америку, чтобы провести здесь остаток своих дней. В Массачусетс он прибыл две недели тому назад для осмотра своих будущих владений, и увиденное вполне удовлетворило его. Он твердо решил возродить старый дом во всей его былой славе. Правда, вскоре Деворт понял, что ему придется распрощаться с некоторыми своими желаниями. Например, ему не удалось провести электрическое освещение – для этого пришлось бы преодолеть огромные технические трудности, так как ближайшая линия электропередачи пролегала в нескольких милях от леса. Зато уж остальные пункты своего плана Деворт не собирался отменять даже под угрозой полного разорения. Всю весну работы шли полным ходом. Дом был тщательно отремонтирован, и к нему проложили дорогу, продолжив ее по желанию хозяина вглубь леса. Летом мистер Амброз Деворт распрощался с гостиничным номером и официально вступил во владение имением, а нанятые им люди, получив свои честно заработанные деньги, отправились восвояси, преисполненные восхищенного удивления перед домом Старого Биллингтона. В самом деле, там было чем восхищаться: прекрасная старая лестница с впечатляющей резьбой, кабинет высотой в два этажа с глядящим на запад окном из разноцветных стекол, никем не тронутая за все эти годы библиотека, множество прочих мелочей, которые мистер Деворт называл громадными ценностями в беседе с любым, кто разделял его симпатию к старым вещам.

В городе еще некоторое время посудачили обо всем этом, а затем опять обратились к легендарной памяти о Старом Биллингтоне, который, как все отметили, не был похож внешне на своего неожиданно объявившегося потомка. Припоминали истории о звуках, которые связывали с именем Старого Биллингтона, и разные другие легенды, полные зловещего смысла, однако, толком никто ничего сказать не мог, кроме разве того, что все эти истории идут из Данвича, где обитают в разной степени разоренные Уотли, Бишопы и другие старинные семейства. Дело в том, что и Уотли, и Бишопы жили в Массачусетсе очень давно: их предки поселились там задолго до Старого Биллингтона – того, кто построил пресловутый «большой дом с круглым окном», как его называли. Предполагалось также, что пересказываемые ими истории дошли к ним через многие поколения, а, следовательно, близки к истине, пусть и не вполне точны. А потому интерес к Биллингтонскому лесу и к самому мистеру Деворту не ослабевал.

Амброз Деворт, однако, пребывал в счастливом неведении относительно измышлений и слухов, порождаемых его внезапным приездом. Он жил в своем уединении и наслаждался одиночеством, в котором обретал самого себя. Он задался целью досконально ознакомиться со своей собственностью, но, по правде говоря, не знал, с чего начать.

От своей матери он знал только, что семья имеет «некоторую недвижимость» в Массачусетсе, что недвижимость лучше не продавать, а сохранить за семьей навсегда, и даже если что-нибудь и случится с ним и его сыном, она должна отойти к его бостонскому кузену Стивену Бейтсу, которого он никогда не видел. Кроме того, ему были оставлены запутанные инструкции, которые, очевидно, исходили от Элайджи Биллингтона, покинувшего свои владения и уехавшего в Англию. На эти директивы Амброз Деворт мог вообще не обращать внимания хотя бы потому, что еще не настолько был знаком со своей собственностью, чтобы следовать им.

Его просили, например, «не прерывать течение воды у острова», «не беспокоить башню», «не умолять камни», «не открывать дверь, ведущую в незнакомое время и место», а также «не трогать окно с целью изменить его», и, однажды прочитав их, он уже не мог выкинуть их из головы. Они звучали у него в мозгу навязчивой мелодией и подспудно побуждали к неуклонным, хотя и беспорядочным поискам в доме, в лесу, среди холмов и болот. И вот так он открыл, что в его владении находится не только дом, но очень старая каменная башня на одном из островков, некогда омываемом бурным потоком, рвущимся через холмы к Мискатонику, а теперь весь год, кроме весенних месяцев, возвышавшемуся посреди пересохшего русла.

Деворт обнаружил ее августовским вечером и сразу же понял, что это та самая башня, о которой говорилось в инструкциях предка. И потому новый хозяин особенно тщательно обследовал цилиндрическую постройку из камня с конической крышей футов двенадцати в диаметре и высотой около двадцати футов. Судя по всему, первоначально башня была без крыши, и лишь позже сверху пустили каменную кладку. Деворт, не боясь перегрузить себя архитектурными познаниями, углубился в изучение конструкции – благо это занятие не требовало высокой квалификации – и вскоре убедился, что камни здесь очень старые, гораздо древнее тех, из которых сложен дом. С помощью увеличительного стекла, которым он пользовался в библиотеке при чтении старых текстов, Деворт тщательно исследовал каменную кладку, ее необычный геометрический рисунок, схожий с рисунками, нацарапанными на камнях, слагающих свод и фундамент башни – необыкновенно толстый, уходящий глубоко в землю. Последнее Деворт объяснил для себя тем, что со времени Элайджи Биллингтона уровень земли поднялся.

Но строил ли башню Элайджа? Может быть, частично, в более поздний период. Чьи же руки ее возвели? Эта проблема заинтересовала Деворта, он надеялся найти какое-нибудь упоминание о башне в бумагах из библиотеки предка. Поэтому, закончив обследование, он вернулся домой. Впрочем, нет, перед тем он еще некоторое время постоял около башни, разглядывая ее. И только сейчас увидел, что она начинается каменным кольцом, поразительно напоминающим друидические постройки Стоунхенджа.

Когда-то воды омывали островок с обеих сторон, но не это было причиной вымывания почвы, которую к тому же сдерживал мощный подлесок. Почву разрушали бесчисленные дожди и ветра, столь свирепые и беспощадные, что заставляли думать о сверхъестественных силах.

Деворт хоть и торопился, но шел долго. Только в сумерках он вернулся домой, проделав большой путь в обход болот, лежащих между башней и взгорком, где возвышалось строение. Он приготовился к трапезе и, пока ел, раздумывал над тем, как лучше приступить к исследованиям. Бумаги в большинстве своем были очень стары, некоторые вообще невозможно прочитать, поскольку они рассыпались прямо на глазах. К счастью, однако, часть документов, выполненных на пергаменте, можно было брать в руки, не боясь уничтожить. Деворт нашел и небольшую тетрадь в кожаном переплете, надписанную детской рукой: «Лебен Б.» – очевидно, рукой сына Элайджи, покинувшего эти земли ради сельской жизни в Англии более ста лет тому назад. После раздумий Деворт решил начать с дневника.

Свет керосиновой лампы и отблески от камина – он разжег его из-за ночной прохлады – создавали необходимый уют, и Деворт вскоре потерялся в прошлом, встающем перед ним из детских каракуль на желтых страницах. Лебен, прадед Деворта, был, очевидно, рано развившимся ребенком. К началу дневника ему было девять лет, к концу – уже одиннадцать. Он цепко схватывал детали, и его дневниковая хроника не ограничивалась домашними событиями.

Быстро выяснилось, что у мальчика не было матери, а единственным его товарищем был индеец, слуга Элайджи Биллингтона. Его имя писалось по-разному – Квамус либо Квамис – очевидно, мальчик сам толком не знал. По возрасту индеец, вероятно, был ближе к Элайдже, чем к мальчику. Дневник начинался с описания распорядка дня Лебена, и, единожды упомянув об этом, мальчик больше не возвращался к той же теме. Он посвящал свои описания тем нескольким вечерним часам, которые высвобождались после учебы, когда можно было бродить по дому или – в сопровождении индейца – уходить в лес, правда, не слишком далеко.

Индеец, судя по всему, был весьма молчалив, сдержан и позволял себе болтать, лишь когда повторял Лебену легенды своего племени. Одаренный воображением мальчик находил приятным это общение, независимо от настроений своего спутника, и иногда заносил в дневник что-нибудь из рассказов индейца, который, кстати, как следовало из дальнейших записей, исполнял какую-то работу для Элайджи «после того, как накрывали к ужину».

В середине дневника встречались пропуски, несколько страниц было вырвано, так что целый период отсутствовал. Сразу же за этим следовала запись от семнадцатого марта (без указания года), прочитанная Девортом с особенным интересом, так как отсутствие предыдущих страниц еще более подчеркивало значительность описанного.

«Сегодня сразу после занятий мы вышли в снегопад, и Квамис пошел вдоль болот, оставив меня ждать его на поваленном дереве, которое мне не нравится, и я решил пойти за Квамисом. Итак, я пошел по следам, которые он оставил на свежевыпавшем снегу, и вскоре настиг его как раз там, куда отец запретил нам ходить, на берегу ручья, отделяющего то место, где возвышается башня. Он стоял на коленях и громко говорил на своем языке, которого я не понимаю, так как мало еще его изучал. Мне послышались слова вроде «Нарлато» или «Нарлотеп». Я уже хотел окликнуть его, как он вдруг заметил меня и, мгновенно вскочив на ноги, подошел ко мне, взял за руку и увел от этого места. По дороге я стал расспрашивать, что он делал – молился или еще что, и почему он не молится в часовнях, построенных белыми миссионерами для их племени? Он ничего не ответил, лишь попросил меня не рассказывать отцу о том, где мы были, чтобы его, Квамиса, не наказали за посещение того места без разрешения хозяина. Впрочем, эта пустошь среди холмов меня совсем не привлекала, и мне было все равно, что Квамис бывает там против воли отца».

Записи следующих двух дней были довольно банальными, а после них следовали осторожные упоминания о том, что Элайджа открыл проступок индейца и каким-то образом наказал его. Через неделю появилось еще одно упоминание о «запретном месте». На этот раз мальчик и индеец были застигнуты врасплох внезапным снегопадом и потеряли дорогу. Они бродили от одной тропы к другой, снег густо падал на теплую землю, разогретую поздним мартовским солнцем, его хлопья забивали глаза, и вскоре «мы вышли к месту мне незнакомому. Квамис вдруг завопил и постарался утащить меня оттуда, но я успел заметить, что мы находимся у ручья, текущего из-за каменного острова. И еще я увидел башню, к которой мы на этот раз вышли с дальней стороны. Как мы оказались здесь, я не знаю, ведь мы шли сначала в другую сторону, на восток, собираясь прогуляться до реки Мискатоник, пока вдруг не пошел снег и не запутал нас до такой степени. Спешка и явный страх Квамиса заставили меня вновь спросить, чем вызваны его опасения, но он ответил, как и раньше, что мой отец «не хочет этого», он против того, чтобы я здесь находился, хотя я волен бродить по его земле, где хочу и могу отправиться хоть в Аркхэм; запреты распространяются только на Данвич и Иннсмут, а в последнее время – и на индейский поселок, что на холмах за Данвичем».

С этого момента и далее упоминаний о башне больше не было, но вместо этого появились другие любопытные замечания. Через три дня после того внезапного снегопада мальчик отметил быструю оттепель, которая «избавила землю от снега». И в тот же вечер, как он записал на следующее утро, «я был разбужен странными звуками с холмов, наподобие громких криков. Я вскочил и сначала бросился к восточному окну, но не увидел там ничего, а затем к южному, и там тоже ничего не увидел. После этого, собравшись с духом, я выбежал из комнаты, пересек зал и тихо постучал в дверь отца, но он не ответил, и я, подумав, что он не слышит меня, осмелился открыть дверь и войти в комнату. Я пошел прямо к его кровати и заволновался, не найдя его там. Не было никаких признаков того, что эту ночь он провел здесь. Случайно глянув в западное окно его комнаты, я увидел некое подобие голубого или зеленого света, сияющего над деревьями в долине, чему я очень удивился, ведь именно оттуда, как мне казалось, доносились крики. И я все еще их слышал – пронзительные вопли, но не человеческие голоса и даже не голоса какого-либо известного мне животного. И пока я стоял у приоткрытого окна, пригвожденный страхом и изумлением, мне казалось, что другие, но похожие голоса, долетают с другой стороны – от Данвича или Иннсмута и разносятся эхом в воздухе. Немного погодя, после того как голоса отзвучали и стихли, а свечение в небесах померкло, я вернулся в постель. Но утром, когда зашел Квамис, я спросил его, что за звуки слышались ночью. Он ответил, что мне это снилось, а он не знает, о чем идет речь. И я решил вообще ничего ему не говорить, и не стал рассказывать ему об увиденном. К тому же я понял, что он болезненно относится к моим словам, возможно, боясь моего отца. Квамис просил меня забыть обо всем, но я и сам довольно быстро успокоился, тем более что из его слов я понял, что мой отец дома, и не стал расспрашивать о нем. В результате Квамис явно почувствовал облегчение и уже не казался таким огорченным».

Записи последующих двух недель касались только учебы и впечатлений от прочитанного. Затем опять возникло загадочное упоминание, короткое и четкое: «Звуки приходят с запада со странной настойчивостью, и им отчетливо отвечают крики с востока и северо-востока, со стороны Данвича или безлюдных мест около него». Четыре дня спустя мальчик записал, что когда он лег спать, а потом поднялся посмотреть на молодой месяц, он увидел во дворе своего отца. «Его сопровождал Квамис, и они оба что-то несли, но я не мог разобрать что. Они быстро исчезли за углом дома, направляясь на восток, и я побежал в комнату отца, чтобы понаблюдать за ними дальше, но не увидел их, хотя и слышал голос отца. Они уходили в лес». Позже, ночью, Лебен снова был разбужен «громкими звуками, такими, как раньше, и я лежал, слушая их, и понял, что иногда они похожи на песню, а иногда были просто ужасными воплями, которые лучше бы никогда в жизни не слышать». Затем в дневнике шли довольно однообразные бытовые подробности, и так – почти целый год.

Ближе к концу дневник содержал еще одну довольно загадочную запись.

Целую долгую ночь мальчик слушал «громкие звуки» среди холмов, и ему казалось, что весь мир должен слышать эти голоса, звучавшие в сгустившейся темноте. А утром, «не встретив индейца, я спросил о нем, и мне было сказано, что Квамис «удалился» и не вернется и что мы тоже собираемся уехать до наступления сумерек с минимумом багажа и мне пора собираться. Отец, казалось, был очень раздражен предстоящим отъездом. Он не говорил, куда мы отправляемся, и я предположил, что в Аркхэм, ну, или подальше – в Бостон или Конкорд, но я не спрашивал, а послушно стал собираться. Не зная, что взять с собой, я старался отобрать самые вещи необходимые, например, новые штаны и т. д. Я ломал голову над причиной спешки отца да еще в такой момент – он стремился покинуть дом до полуночи и говорил, что у него есть «дело, которое надо сделать» до того как мы выйдем; тем не менее он нашел время спросить у меня, готов ли я, когда я закончу собираться и т. д.»

Последняя дневниковая запись была всего в нескольких строк: «Отец сказал, что мы едем в Англию. Мы пересечем океан и навестим родственников. Сейчас полдень, и мой отец почти готов». Все завершилось едва ли не вызывающим росчерком пера: «Это дневник Лебена Биллингтона, 11 лет, сына Элайджи и Лавинии Биллингтон».

Деворт закрыл тетрадь, чувствуя замешательство и неутоленное любопытство. За наивными словами мальчика скрывалась непостижимая головоломка. К сожалению, Лебен в своих записях не дал Деворту хоть какое-то подобие отгадки. Но этот скудный отчет, по крайней мере, объяснял тот факт, почему в доме оставили ценные книги и документы: Элайджа и его отпрыск уезжали в такой спешке, что у них не хватило времени на сборы. Впрочем, не было и указаний на то, что Элайджа собирался оставаться в дальних краях, а если и думал об этом – взял с собой очень немногое.

Деворт вновь открыл тетрадь и перелистал ее, перечитывая отрывки из разных мест, и неожиданно наткнулся на загадочную запись, которую поначалу пропустил. Здесь в деталях описывалось посещение мальчиком Аркхэма в компании с индейцем Квамисом. «Меня поразило то, что, где бы мы ни появлялись, к нам обращались с исключительным уважением, даже с некоторым страхом; торговцы были сверхуслужливы, хотя я думаю, торговцы и должны быть такими; и даже Квамис не испытывал никаких притеснений, как это иногда бывает с индейцами на городских улицах. Пару раз я случайно слышал, как старухи что-то шептали друг другу на ухо, и я уловил имя «Биллингтон», произнесенное с таким выражением, что я понял: имя это – недоброе. А может, мне показалось, как сказал Квамис по дороге домой, и я – жертва собственного воображения и собственных страхов».

Итак, выходило, что Старому Биллингтону не симпатизировали, даже боялись его, как и любого другого, кто был с ним хоть как-то связан. Это дополнительное открытие родило у Деворта лихорадочное предчувствие: предмет его поисков был слишком необычен. Здесь скрывалась тайна, здесь существовало что-то глубокое, непроницаемое, что-то не для обыденного взгляда. Вдыхая аромат этой тайны, Деворт был взволнован и возбужден азартом погони.

Он нетерпеливо набросился на другие бумаги, но большинство из них оказалось справками по строительным материалам, счетами, а в некоторых случаях – заявками на книги, которые Элайджа Биллингтон закупал в Лондоне, Париже, Праге и Риме. Деворт испытал полное разочарование, когда случайно наткнулся на бумагу, исписанную неразборчивым почерком. Ясно прочитывался только заголовок: «О дьявольских заклинаниях, сотворенных в Новой Англии демонами в нечеловеческом обличье». Этот документ, видимо, был откуда-то скопирован, причем не полностью. С огромным трудом Деворт сумел разобрать один фрагмент. Он читал его медленно, с колебаниями и сомнениями. Наконец, совершенно зачарованный, взял ручку и бумагу и начал старательно снимать копию.

Этот фрагмент относился, очевидно, к середине оригинала: «И, не вдаваясь в долгие рассуждения о столь страшных вещах, я добавлю только общеизвестные слухи о том, что произошло в Нью-Данниче сорок лет тому назад, когда мистер Бредфорд был губернатором: говорят, некий Ричард Биллингтон, наученный частью Дьявольскими Книгами, а частью богопротивным Кудесником, выходцем из диких индейцев, настолько отпал от доброй христианской церкви, что заложил в лесах великое Каменное Кольцо, Место Дагона, внутри которого творит молитвы Дьяволу и свершает магические обряды, противные Священному Писанию. Это было внесено в доклад магистрату, но упомянутый субъект отрицал все богохульные деяния; вскоре же после этого он был подвержен великому страху от некой Твари, которую сам же вызвал с небес в ночи. И в нынешнем году в лесах около Камней Ричарда Биллингтона свершилось семь убийств, и все убитые были покалечены и истерзаны, словно были жертвами пыток. Во время аутодафе Биллингтон исчез у всех на глазах, и ни одного толкового слова о нем после не было слышно. Два месяца спустя ночью слышен был хор дикарей вампанугов, поющих и воющих в лесах; и, очевидно, они разобрали Каменное Кольцо и соорудили много других. Их глава, мужчина Мисквамакус, тот самый богопротивный Кудесник, у которого Биллингтон обучился некоторым чарам, вскоре пришел в город и рассказал мистеру Бредфорду о некоторых странных вещах, а именно: Биллингтон подобен дьяволу, потому что даже лучше того восстанавливается, и он, без сомнения, съеден тем, кого сам призвал с неба. И так как нет способа изгнать это создание, которое он вызвал, то старейшины вампанугов поймали и заключили его в Каменное Кольцо.

Они выкопали яму с три эля глубиной и в два в поперечнике и там заколдовали демона заклинаниями, которые знали; и схоронили его с… (здесь неразборчиво) … вырезав то, что они называют Старшим Знаком. На этом они… (опять несколько неясных слов) … выкопали из ямы. Старый дикарь подтвердил, что это место нельзя уничтожать, дабы демон не вырвался на свободу, а это произойдет только в том случае, если плита со Старшим Знаком покинет свое место. Отвечая на вопросы о том, как выглядит демон, Мисквамакус промолчал о его лице, но описал его глаза, а затем дал странное и подробное описание, сказав, что это нечто маленькое и твердое, наподобие громадной жабы, величиной с сурка, с лицом, из которого растут змеи. «А имя ему Оссадаговай, что означает… (слово заменено на «выражает») … ребенок Садаговай, в котором живет Дух Ужаса, о нем еретики говорят, что он приходит со звезд и что раньше ему поклонялись в Северных Землях. Вампануги, нансеты и нарангасеты знали, как призывать его с небес, но никогда не делали этого, потому что в нем слишком силен дьявол. Они знали также, как захватить и пленить его, хотя не могли отправить его туда, откуда он явился. Говорилось также, что древние племена ламахов, проживавшие под знаком Большой Медведицы и уничтоженные как богопротивные за их порочность, знали, как пользоваться им любыми способами. Много находилось выскочек среди людей, претендующих на знание об этом и на посвящение в другие секреты космоса, но никто из них не представил никакого правдивого доказательства своей приобщенности к вышеупомянутому знанию. Кое-кто говорил, что Оссадаговай часто возвращается на небо по собственной воле, не будучи никем отправленным. Но он не может появиться без вызова.

Вот как много богопротивный колдун Мисквамакус рассказал мистеру Бредфорду, но даже после этого большой курган в лесах около Понда, что на юго-востоке от Нью-Даннича, остался целым и невредимым. Высокий камень за эти двадцать лет исчез, но кургану, с которым связаны такие события, не делалось ничего, и даже трава или кустарник не росли на нем. Серьезные люди сомневались, что злонамеренный Биллингтон съеден тем, кого он призвал с небес, как об этом говорили дикари. Тем не менее один бездельник сообщал, что видел его в различных местах. Кудесник Мисквамакус говорил, что не верит, будто Биллингтон съеден им, как поверили дикари, но согласен, что Биллингтона больше нет на Земле, где хвалят Господа».

К этому любопытному документу прилагалась записка, очевидно, нацарапанная второпях: «Смотри Преп. Уорд Филлипс, Магич. Чуд. «Деворт справедливо предположил, что записка относится к какой-то книге, и без промедления, перенеся лампу к полкам, начал изучать корешки. Там он нашел замечательное разнообразие, но большинство книг были совершенно незнакомы ему. Там стояли: «Ars Magna et Ultima» Лалли, «Clavis Alchimiae» Фладра, «Liber Ivonis» Альбертуса Магнуса, «Cultes des Goules» графа Д’Эрлетта, «De Vermiis Mysteriis» Людвига Принна и много других седых от древности томов по философии, магии, демонологии, кабалистике, математике и др. Деворт обнаружил несколько книг Парацельса и Гермеса Трисмегиста, которыми, судя по некоторым признакам, часто пользовались. Очарованный названиями и решительно настроенный просмотреть все книги одну за другой, Деворт вскоре напал на том, который искал.

Книга называлась «Магические чудеса в Новоанглийском Ханаане», автор – преподобный Уорд Филлипс, представленный на титульном листе как «пастор адвентистской церкви в Аркхэме, в Массачусетс-Бей.» Это было переиздание книги, выпущенной в Бостоне в 1801 году. Держа в руках довольно увесистый том, Деворт подумал, что Уорд Филлипс как и большинство людей в сутане, наверняка не был способен начать проповедь, не развив предварительно свои тезисы. В книге не было видно пометок, а так как время шло к полуночи, Деворт не испытывал особого желания просматривать все страницы, отпечатанные к тому же весьма старомодным шрифтом. Вместо этого он вполне резонно предположил, что, если Элайджа Биллингтон много работал с книгой, в книжном блоке должна остаться память о том. Поэтому Деворт, перенеся лампу на стол, расположил книгу так, чтобы дать ей возможность раскрыться самой, что и произошло, когда он ее слегка встряхнул.

Шрифт имитировал староанглийский готический, довольно непривычный для глаз, но куда более разборчивый, нежели почерк в документе, прочитанном до этого. К тому же нацарапанное вдоль страницы – «Сравнительное пов. Рич. Биллингтона» – прямо указывало на искомый отрывок. Этот небольшой фрагмент не являлся вступлением к чему-либо особенному и не развивал какую-либо мысль. Просто здесь Уорд Филлипс предпринял попытку в короткой проповеди предъявить обвинение «злу, выраженному в демонах, домашних духах и им подобных». Отрывок, однако, производил поразительное впечатление:

«Из уважения к общему несчастью ничего более ужасного не добавлю к своему описанию, кроме одного: хозяйка Дотен, вдова Джона Дотена из Даксбери в Старых Колониях, была допрошена о том, что она принесла из лесов около Кандельмаса в 1787. Она утверждала, как и ее соседи, что хоть она и принесла это, но не знает, откуда оно взялось, и что это не зверь и не человек, но чудовищная летучая мышь с человеческим лицом. Оно не издавало ни звука, но глядело на всех злобными глазами. Кое-кто клялся, что лицо этого отродья имеет страшное сходство с неким давно умершим Ричардом Биллингхемом или Боллингхеном, который, как утверждали, исчез вскоре после вступления в связь с демонами около Нью-Даннича. Ужасный человекозверь был обследован судом Аззизы и затем сожжен по приказу Верховного шерифа 5 июня 1788».

Деворт перечитал отрывок несколько раз. Он намекал на многое, но не вносил ясности. При любых обычных обстоятельствах эти намеки вообще не воспринимались. Но сразу же по прочтении того, что Элайджа назвал «Пов. о Биллингтоне», случайные имена Ричард Биллингхем или Боллингхен неизбежно воспринимались параллельно с именем Ричарда Биллингтона. К сожалению, воображение Деворта было так взбудоражено, что он не стал разгадывать эту загадку; он решил, что это всего лишь вымысел преподобного Уорда Филлипса – идентифицировать «некоего Ричарда Биллингхена» с Ричардом Биллингтоном, который был «съеден тем, кого он призвал с небес». Видимо, Биллингтон в результате своих опытов оказался за пределами диких лесов и был, в конце концов, увековечен в другой генеалогической ветви в качестве исчадия ада, о чем и писал священник. А хозяйка Дотен принесла свое «дитя» менее чем через сто лет после пресловутого колдовского процесса, и было бы разумно предположить, что обычное суеверие того времени еще сохранилось среди религиозных и суеверных людей, теперь живущих около Даксбери. «Нью-Даннич» – конечно же, место, ныне известное как Данвич, что расположен по соседству.

Возбужденный и заинтригованный, Деворт отправился в постель и сразу уснул. Его терзали сны о странных существах, змееподобных и похожих на летучих мышей. Он успел проспать не менее часа, когда вдруг проснулся, ощущая необъяснимую уверенность в том, что за ним наблюдают откуда-то сверху. Через несколько мгновений эта фантазия оставила его, и он снова уснул.

***

Утром, заметно освеженный сном, Амброз Деворт задался целью разузнать что-либо о своем предке, Элайдже, из других источников, помимо собственной библиотеки. Для этого он отправился в Аркхэм.

В глазах Деворта этот городок не шел ни в какое сравнение со старыми деревнями и городами Англии, и все же была несомненная прелесть в этих домишках с двухскатными крышами, мансардами, и портиками входных дверей, что теснились в узких переулках вдоль Мискатоника, ведущих от окутанных дремой улочек к давно заброшенным дворам.

Деворт начал свое расследование с библиотеки Мискатоникского университета, где он старательно рылся в бережно хранимых подшивках аркхэмского «Эдвертайзер» и официальной «Газетт» вековой давности.

Утро было ярким и чистым, но Деворт за своими занятиями не замечал этого. Много усилий было затрачено впустую. Приступая к очередному этапу поисков с большим рвением, он редко добивался своей цели. Деворт сидел за столом в ярко освещенном углу и не спеша просматривал газеты времен его прапрадедушки. Газеты изобиловали любопытными деталями, которые отвлекали внимание и уводили от предмета поисков. Он перелистал подшивки за несколько месяцев, прежде чем наткнулся на имя своего предка – и то случайно, поскольку искал нужное в колонках новостей, а увидел в обращении к редактору, кратком и грубом:

«Сэр, прочитал в вашей газете похвальную заметку Джона Дравена, эсквайра, о некой книге преп. Уорда Филлипса из Аркхэма. Я знаю эту привычку вываливать кучу хороших слов на человека в сутане, но Джон Дравен, эсквайр, оказал преп. Уорду Филлипсу не лучшую услугу этой шумихой, поскольку некоторые вещи лучше оставлять в покое и держать подальше от общественного обсуждения. Ваш слуга Элайджа Биллингтон».

Деворт сразу начал искать ответ на это обращение и обнаружил его в номере за следующую неделю.

«Сэр, судя по тому, что пишет протестующий Элайджа Биллингтон, он знает, о чем пишет. Он прочитал книгу, и я благодарен ему, и, таким образом, я дважды его слуга во имя Господа. Преп. Уорд Филлипс».

Ответных слов Элайджи, видимо, не последовало – Деворт пролистал выпуски за многие последующие недели со всей тщательностью. У преподобного Уорда Филлипса, судя по проповедям из книги, очевидно, был не менее сильный характер, чем у Элайджи Биллингтона.

Довольно долго имя Биллингтона в газетах не упоминалось. Прошло несколько часов (а в «Рекламодателе» и «Официальной газете» – несколько лет), прежде чем перед глазами Деворта еще раз появилось это имя. На этот раз среди коротких новостей:

«Верховный шериф в своем доме на Эйлсбери-Пайк вручил Элайдже Биллингтону требование о прекращении ночных занятий, в которых он уличен, и, в частности, об уменьшении происходящего из-за этого шума. Сквайр Биллингтон предупрежден, что будет заслушан судом округа на сессии в Аркхэме в следующем месяце».

Дальше – опять ничего, пока Элайджа Биллингтон не предстал перед мировыми судьями.

«Обвиняемый Элайджа Биллингтон свидетельствовал, что он ни в чем не уличен, что по ночам он не производит шума и не причастен к звукам, что он не нарушал законов государства и что готов спорить с любым, кто доказывает обратное. Он представил себя жертвой суеверных личностей, которые ищут повода, чтобы досадить ему, и которые никак не поймут, что он уже семь лет живет в одиночестве после смерти горько оплакиваемой им жены. Он возражал против вызова его слуги индейца Квамиса в качестве свидетеля. Он несколько раз призывал и требовал, чтобы его обвинитель был представлен ему или сам вышел перед ним, но истец не пожелал появиться. И, поскольку никто не появился, Элайджа Биллингтон был признан невиновным и одновременно предупрежден о том, что ему надлежит выполнить сделанное ему представление верховного шерифа».

Ясно, что звуки, о которых упоминал в своем дневнике мальчик Лебен, не были плодом его воображения. Можно было также предположить, что подавший жалобу на Элайджу Биллингтона боялся встречи с ним; и это вряд ли указывало на обычную предосторожность. Если звуки слышал мальчик, значит, услышал и истец. Очевидно, и другие не страдали глухотой, однако никто не чувствовал себя уверенно (даже точно зная, что голоса звучали), чтобы предъявить обвинение Элайдже. Несомненно, Биллингтон был из тех, кто внушает трепет, если не ужас. Прямой, бесстрашный человек, он нападал без колебаний, особенно когда речь шла о его собственной защите.

Деворт все более проникался присущей этой истории таинственностью. Значимость «звуков» возрастала прямо пропорционально количеству прочитанных им газет. Почти через месяц в «Официальной газете» появилось дерзкое письмо некоего Джона Дравена, вероятно, того самого, который писал заметку о книге Уорда Филлипса и теперь рассчитывал, что сможет здорово досадить Элайдже, вновь сославшись на предупреждение верховного шерифа в адрес Биллингтона.

«Сэр, имея случай на этой неделе прогуливаться к западу и северо-западу от Аркхэма, я был застигнут сумерками в лесистой местности в окрестностях Эйлсбери-Пайк, в районе, известном как Биллингтонский лес. Вскоре после наступления тьмы я услышал отвратительный шум, природу которого я не могу объяснить. Он доносился, как мне показалось, из болота позади дома Элайджи Биллингтона. Вышеупомянутый шум раздавался несколько раз и поверг меня в уныние, тем более, что однажды прозвучало что-то похожее на крики, которые живые создания издают от боли или мучений, и, если бы я знал, куда идти, я бы двинулся к ним – так я расчувствовался от чужих страданий. Эти звуки продолжались на протяжении получаса или чуть более, а затем пошли на убыль и стихли совсем, и я отправился своей дорогой. Ваш покорный слуга Джон Дравен».

Деворт был уверен, что такое выступление должно вызвать у его предка гневную отповедь, но мелькали недели, а на газетных страницах ничего не появлялось. Между тем оппозиция Биллингтону продолжала крепнуть. Так, преподобный Уорд Филлипс опубликовал в газете открытое письмо, в котором заявлял о своей готовности возглавить комитет по выявлению источника «звуков» с целью выяснить их причину и тотчас положить им конец. Ясно, что Биллингтон не мог оставить это без внимания – его побуждали к действиям. Проигнорировав как священника, так и обозревателя, он выступил с публичным обращением:

«Каждый, кто собирается нарушить границы собственности, известной как Биллингтонский лес с примыкающими к нему полем и пастбищем, законодательно закрепленными за так называемым Биллингтонским лесом, будет задержан как нарушитель границ собственности и арестован согласно закону. Элайджа Биллингтон сегодня предстал перед мировыми судьями и засвидетельствовал, что его собственность должным образом зарегистрирована против нарушителей границ, будь то охотники, отдыхающие или просто вторгшиеся без разрешения».

Это привело к немедленной раздраженной реплике преподобного Уорда Филлипса, который писал, что «… кажется, наш сосед, Элайджа Биллингтон, против каких-либо расследований, касающихся источника звуков, и желает сохранить их в своем уединенном притоне». Свое искусное письмо Филлипс заканчивал вызывающим вопросом в упор: почему Элайджа Биллингтон боится расследований или устранения звуков и их источника?

Элайджа, однако, не менее искусно владел пером. Вскоре после этого он заявил, что не намерен подлаживаться под «всех и каждого» и он сомневается, что самозваные «преп. Уорд Филлипс и его протеже Джон Дравен, джент.» достаточно квалифицированы, чтобы проводить подобные расследования. Здесь же он лягнул и тех, кто утверждал, что слышал звуки: «Что касается этих личностей, то уместно было бы спросить, что они делают в этот час ночи, когда все приличные личности находятся в постели или, на худой конец, под собственным кровом и не шляются по округе под покровом темноты Бог знает для каких удовольствий и с какими целями? У них нет никаких доказательств. Этот свидетель, Дравен, открыто заявляет, что он слышал звуки, но он не упоминает, был ли с ним кто-либо. Такого рода свидетели известны уже едва ли не сотню лет – они воображали, что слышали голоса, и обвиняли в колдовстве невинных мужчин и женщин, которых осуждали потом на ужасные муки и смерть. А так ли уж хорошо осведомлен свидетель о звуках, раздающихся ночью в округе, чтобы отличить их от мычания быка, коровы, ищущей теленка, или от других звуков, обычных в природе? Было бы лучше, если бы они попридержали языки и не искали того, что Господом нам не дано видеть».

Конечно, письмо было двусмысленным. Раньше Биллингтон не призывал Господа в свидетели. Письмо несло на себе печать вспыльчивости и не во во всем отвечало здравому смыслу. Короче, Биллингтон сам подставил себя под атаку и должен был ожидать ее сразу от обоих – от Уорда Филлипса и Джона Дравена.

Священник во встречном послании благодарил Бога за то, что Биллингтон признал наличие вещей, которые Господь не дал видеть человеку, и выражал надежду, «что упомянутый Биллингтон сам не видел их».

Джон Дравен, однако, посмеялся над Элайджой: «Я не знал, что сосед Биллингтон держит быков, коров и телят, чьи голоса свидетелю достаточно знакомы, чтобы он мог разобраться в них. И свидетель продолжает утверждать, что не слышал голосов ни быков, ни коров, ни телят в окрестностях Биллингтонского леса, равно как ни козлов, ни овец, ни ослов, ни других известных мне животных. Но звуки есть, и отрицать это невозможно, и я слышал их, и другие тоже». И так далее, в том же духе.

Можно было предположить, что Биллингтон выдаст ответ, но этого не произошло. Ничего за его подписью не появилось, но тремя месяцами позднее «Официальная газета» напечатала сообщение язвительного Дравена о том, что он получил от своего соседа приглашение провести на досуге расследование в Биллингтонском лесу хоть в одиночку, хоть в компании, и что Биллингтон потребовал только, чтобы его известили о целях этого мероприятия – тогда он отдаст приказ, ограждающий исследователя от беспокойств. Дравен сообщил, что его цели одобрены Биллингтоном и он приглашен прийти в любое удобное время.

После этого наступило некоторое затишье. Затем последовала серия зловещих заметок, с каждой неделей все более взволнованных. Первое сообщение было достаточно нейтральным: «Джон Дравен, джентльмен, время от времени публикующийся на страницах этой газеты, оказался не в состоянии представить свою статью к выпуску на этой неделе и, вероятно, приготовит ее к следующей неделе».

На следующей неделе, однако, «Газетт» напечатала нечто вроде расширенной заметки, сообщающей о том, что Джона Дравена «не могут найти. Его нет у себя в комнате на Ривер-Стрит, и сейчас ведутся расследования, направленные на установление хотя бы приблизительного его местонахождения».

Неделю спустя «Газетт» известила, что обещанный Дравеном, но исчезнувший текст был отчетом о визите, который он нанес в усадьбу Биллингтона вместе с преподобным Уордом Филлипсом и разносчиком Уэстриппом. Последние двое засвидетельствовали, что от Биллингтона они вернулись вместе. Однако той же ночью, как сообщила домохозяйка, Дравен ушел из дома, не ответив на вопрос, куда он собрался. Расспрошенные о расследованиях относительно «звуков» в Биллингтонском лесу преподобный Филлипс и разносчик Уэстрипп не вспомнили ничего, кроме того, что хозяин был весьма учтив с ними и даже дал завтрак в их честь, приготовленный его слугой, индейцем Квамисом. А потому верховный шериф был теперь занят расследованием дела об исчезновении Джона Дравена.

На протяжении четырех недель новостей о Дравене не было.

Так же, как и в течение пятой.

А дальше – вообще тишина, если не считать сообщения, сделанного через три месяца: верховный шериф прекратил расследование по делу об исчезновении Джона Дравена. Имя Биллингтона больше ни в одном газетном разделе не упоминалось.

Однако спустя шесть месяцев после исчезновения Дравена эта темная история вновь всплыла на поверхность. В течение трех недель «Газетт» и «Эдвертайзер» опубликовали сразу четыре заметки. В первой речь шла о том, что обнаружен обезображенный труп на океанском берегу в непосредственной близости от морского порта Иннсмут в устье реки Мануксет. В погибшем опознали Джона Дравена. «Полагают, что мистер Дравен вышел в море на судне и попал в шторм. Смерть наступила за несколько дней до обнаружения тела. Последний раз Дравена видели в Аркхэме полгода назад, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Он найден с жестоко искалеченным телом, до неузнаваемости вытянутым лицом и со множественными переломами костей».

Во второй заметке извещалось, что Элайджа Биллингтон и его сын Лебен отбыли с визитом к родственникам в Англию.

Неделю спустя индеец Квамис, слуга Элайджи, «был затребован для допроса к верховному шерифу, но его нигде не могли найти. Два бейлифа отправились к дому Биллингтона, но никого там не обнаружили. Дом был закрыт и опечатан. Опрос индейцев, проживающих в окрестностях Аркхэма, ничего не дал. Они не знают и не желают ничего знать о Квамисе, а двое вообще отрицают существование какого-либо Квамиса».

И наконец, Верховный шериф обнародовал в «Газетт» фрагмент письма, начатого покойным Дравеном в последний вечер перед своим загадочным исчезновением. Это письмо, адресованное Уорду Филлипсу и несущее, по выражению «Газетт», «отпечаток торопливости», было обнаружено домохозяйкой Дравена и передано Верховному шерифу, который объявил о существовании данного документа только теперь.

«Преп. Уорду Филлипсу,
баптистская церковь,
Френч Хилл в Аркхэме.

Мой уважаемый друг,

я замечаю, и это в высшей степени странно, что воспоминания о событиях, свидетелями которых мы были сегодня днем, становятся все слабее. Я не могу найти этому объяснения, но могу добавить, что я вынужден теперь думать больше о нашем бывшем хозяине, грозном Биллингтоне, словно я должен идти к нему, и это неудивительно, ибо он достаточно жесток, чтобы колдовским способом добавить что-нибудь в еду, которую мы ели, дабы ослабить нашу память. Не считай меня больным, мой добрый друг, просто я всецело погружен в воспоминания об увиденном нами в каменном кольце посреди леса, и с каждым уходящим мгновением мне кажется, что эти воспоминания все более тускнеют…»

На этом письмо обрывалось. «Газетт» опубликовала его в том виде, в каком получила, и редактор не осмелился добавить какие-либо комментарии. Верховный шериф заявил единственное: Элайджа Биллингтон по возвращении будет допрошен. Вот и все. Впоследствии появилось сообщение о предании земле несчастного Дравена. А еще позже – письмо от преподобного Уорда Филлипса, где говорилось о том, что члены его прихода, живущие по соседству с Биллингтонским лесом, не слышат ночных звуков с тех пор, как Элайджа Биллингтон отбыл к заморским берегам.

В газетах за последующие шесть месяцев Деворт ни разу не обнаружил имя Биллингтона и на этом прекратил просмотр. У него устали глаза. Было уже далеко за полдень, и он совсем забыл об обеде. Прочитанное сбивало с толку. В некотором смысле он был даже разочарован, так как ожидал большей ясности. В том, что он прочитал, преобладала бессвязная смутность, почти таинственная туманность. Газетные отчеты сообщали о существе предмета совсем немного. Конечно, серьезным подспорьем был дневник мальчика, подтверждавший, что обвинители Элайджи действительно слышали по ночам звуки в Биллингтонском лесу. Найденные Девортом описания Биллингтона характеризовали его и почти как негодяя – как задиру, вспыльчивого и грубого, который не боится встретиться лицом к лицу со своими недоброжелателями; он достойно выходил из каждой стычки, хотя преподобный Уорд Филлипс и нанес ему пару чувствительных ударов. Несомненно, книгой, против рецензии на которую так грубо возражал Элайджа, – была «Магические чудеса в Новоанглийском Ханаане». Современный суд вполне мог бы рассматривать исчезновение Джона Дравена – самого неприятного для Биллингтона критика – слишком подозрительной случайностью. Более того, неоконченное письмо Дравена позволяло задать весьма острые вопросы. Ведь сам собой напрашивался вывод: Элайджа что-то подсыпал в пищу, и это заставило незваных гостей – «исследовательский комитет» – забыть то, что они видели; значит, они все же кое-что видели – то, что могло послужить доказательством в неявных обвинениях Дравена и преподобного Уорда Филлипса. Это «кое-что» имело отношение к словам из письма: «… словно я должен идти к нему». Деворт предположил, что каким-то образом Биллингтон заставил наиболее досаждавшего ему критика вернуться к нему и в конечном счете добился его смерти.

Вернувшись домой, Деворт вновь уткнулся в бумаги, прочитанные накануне ночью. Он пытался обнаружить какую-либо связь между Ричардом Биллингтоном и сбежавшим в Англию Элайджой – разумеется, не родственную (Деворт не сомневался, что они оба происходит от одной семейной ветви, лишь разделены несколькими поколениями), но связь через подоплеку невероятных событий, зафиксированных в документах и отраженных в аркхэмских газетах, эта связь казалась ему несомненной. Один обитал в «Нью-Данниче», что, вероятно, называется сегодня Данвичем (во всей округе есть только одно похожее название), а другой – в Биллингтонском лесу, с которым связано упоминание о «каменном кольце», явно напоминающем друидические фрагменты круглой башни из грубого камня в высохшем притоке Мискатоника.

Деворт приготовил себе несколько сэндвичей, разложил по карманам пиджака апельсин и фонарик и с последними лучами солнца отправился к башне.

Вдоль внутренней стены постройки спиралью вилась вверх лестница, очень узкая, из грубого камня. С некоторым опасением Деворт стал подниматься по ней, рассматривая тянущиеся вдоль всего пути примитивные, но выразительные декоративные барельефы, составленные, как он скоро понял, из одного рисунка, который повторялся цепочкой по всей длине лестницы. Лестница заканчивалась небольшой площадкой под самой крышей башни – Деворту даже пришлось пригнуться. Луч его фонаря высветил на площадке барельеф с точно таким же рисунком. Он представлял собой переплетение концентрических колец и радиальных линий, похожее на запутанный лабиринт, который необъяснимым образом на глазах менял свои очертания.

Когда он в прошлый раз рассматривал башню, ему показалось, что какое-то изображение находится на той части крыши, которая, видимо, была сооружена позднее. Теперь Деворт смог разглядеть, что рисунком украшен цельный большой блок из известняка, плоский, и по величине сопоставимый с площадкой, на которую Деворт взобрался. Это украшение, однако, не продолжало мотивы барельефов; его грубые очертания больше напоминали звезду с большим карикатурным глазом в центре. Впрочем, это был не глаз, а искаженный ромб с линиями, похожими на языки пламени или на огненный столб.

Деворт воспринимал этот рисунок лишь как фрагмент украшения. Но гораздо больше его заинтересовало другое. Раствор, удерживающий блок на месте, уже настолько высох и потрескался, что при известной ловкости и умении, отколов остатки раствора, можно было убрать камень и проделать отверстие в конической крыше. Осветив лучом фонаря потолок, Деворт выяснил, что первоначально башня строилась с отверстием, которое впоследствии было заложено этим блоком.

Итак, стоя согнувшись, Деворт размышлял о том, что не мешало бы вернуть башне ее первоначальный облик. Эта мысль все сильнее овладевала им, пока он не решил, чего же именно хочет добиться такой реставрацией. И тогда он сдвинул блок настолько, что смог выпрямиться. Осветив пол, Деворт нашел обломок камня, который можно было использовать как орудие при удалении раствора. Теперь следовало подумать над тем, как добиться желаемого результата, не подвергая себя опасности. Блок можно было направить так, чтобы он упал мимо площадки, но он был слишком тяжел, чтобы попытаться удержать его на весу. Деворт прижался к стене, сунул фонарик в карман и начал осторожно долбить. Вскоре ему стало ясно, что для начала необходимо отбить раствор прямо над головой, чтобы, падая, блок миновал стену, его самого и с края площадки рухнул вниз на земляной пол.

Деворт усердно принялся за работу, и через полчаса каменный блок рухнул так, как и намечалось. Деворт выпрямился, и оказалось, что он смотрит через болота на восток. Только сейчас он заметил, что башня и дом стоят на одной линии, и солнечные лучи, проходя над болотами и деревьями падают прямо на окно его дома. Это вызывало удивление – ведь ни из одного окна в доме Деворт не видел башню. Впрочем, он никогда не смотрел из круглого окна с разноцветными стеклами, что находилось в кабинете Биллингтона, а из отверстия в башне сейчас виднелось именно это окно.

Для чего была построена башня? Опираясь руками о края отверстия, Деворт посмотрел вверх – ничто не закрывало от него неба. Возможно, башню соорудил какой-нибудь древний астроном, чтобы наблюдать за вращающимися вверху светилами.

Камни конической крыши были точно такой же толщины, что и в стенах, – около фута. То, что крыша неколебимо простояла все эти годы, свидетельствовало об искусстве древнего зодчего. Впрочем, вряд ли он был астрономом. Иначе он возвел бы свое строение на холме или на любой другой возвышенности, а не на острове (теперь уже бывшем), лишь слегка приподнятом над уровнем земли. Кроме того, горизонт вокруг был заслонен деревьями, что явно не способствовало наблюдению за звездами во время их подъема или заката.

Через какое-то время Деворт спустился по лестнице, перевернул сброшенный камень и вышел из башни через хлипкую дверь. Солнце уже садилось. Дожевывая на ходу бутерброд, Деворт пустился в обратный путь по той же дороге, огибая болото и поднимаясь к своему дому. Четыре большие фронтальные колонны уже отчетливо белели в сгущающихся сумерках.

То немногое, что сегодня удалось открыть, не укладывалось в какую-либо достоверную версию. Деворт раскопал уйму слухов и легенд о своем предке, предусмотрительном Элайдже, который, можно сказать, взбаламутил весь Аркхэм и оставил после себя такую тайну, что даже за долгие годы она осталась неприкосновенной, успев лишь обрасти многочисленными деталями; и непонятно было – то ли это разные части единого целого, то ли фрагменты различных картин.

Домой он вернулся усталым. Хотелось вновь уйти с головой в книги прапрадеда, но Деворт решил поберечь глаза и стал обдумывать свои дальнейшие действия. Удобно устроившись в кабинете у пылающего камина, он перебирал в уме возможные направления поисков. Несколько раз мысли Деворта возвращались к исчезнувшему слуге Квамису, пока он не заметил некую перекличку между именем этого индейца и именем Кудесника, называемого в старых бумагах Мисквамакусом. Квамис или Квамус – мальчик записал оба имени. Последнее представляло два слога из имени индейского мудреца, и, хотя большинство индейских имен похожи, здесь вполне могла скрываться семейная преемственность.

Такой поворот мысли тут же вызвал предположение, что в округе, на холмах около Данвича, все еще могут проживать родственники или потомки Квамиса. То, что последний был отторгнут своими соплеменниками сотню лет назад или более, Деворта не смущало. Человека, намеренно выброшенного из памяти, могут помнить куда отчетливей того, кто под флером романтических легенд утратил свою индивидуальность. Итак, если погода утром позволит, нужно будет поискать в этом направлении. Приняв такое решение, Деворт отправился в постель.

Спал он хорошо, хотя раза два в течение ночи пробуждался с уже знакомым ощущением, что за ним кто-то наблюдает.

***

Утром, потратив какое-то время на корреспонденцию, дожидавшуюся его уже несколько дней, он отправился на автомобиле в Данвич. Небо покрывали облака, а легкий восточный ветер предвещал дождь. При такой погоде лесистые холмы в окрестностях Данвича и их каменистые вершины казались темными и зловещими. Эти места мало кто посещал из-за их отдаленности от проезжих дорог, к тому же о заброшенных домах ходили смутные слухи. Сюда вела узкая дорога, теснимая бурьяном, ежевикой и переходящая порой в проселок.

Своеобразие местности сразу бросалось в глаза. В отличие от округлых холмов в окрестностях Аркхэма, тянущихся вдоль Эйлсбери Пайк, холмы Данвича были изрезаны глубокими ложбинами и расщелинами, перекрытыми шаткими столетними мостиками, а сами возвышенности странным образом увенчивались камнями, сильно заросшими, но носящими на себе следы того, что это древнее творение человеческих рук. Хмурые тучи были похожи на враждебные лица, обращенные к одинокому путешественнику в автомобиле, осторожно ползущем по колее и пересекающем ветхие мосты.

Деворт ощутил непонятное напряжение кожи на голове. Расцветка листвы здесь была неестественной, виноградные лозы – слишком длинными, а кустарник – чересчур густым. Деворт уже порядочно отъехал от Мискатоника, как вдруг река, змеей петляющая по округе, вновь появилась перед ним. Ее мрачные воды, особенно темные в этом районе, питали вереницу альпийских лугов и заболоченную пойму, где пищали лягушки-быки, несмотря на неподходящее время года. Деворт уже, наверное, больше часа ехал по местности, абсолютно нетипичной для восточных областей Северной Америки, и наконец приблизился к поселку. Это и был Данвич, хотя никакой указатель о том не оповещал. Большинство домов были брошены на разной стадии разрушения. Деворт сразу увидел церковь и поселковую лавку. Он направился туда и вдруг остановился на тропе. У постройки, прислонившись к стене, стояли два оборванных старика. Их физическая и умственная деградация не вызывала сомнений, и все же Деворт решил задать им вопрос:

– Кто-нибудь из вас знает о здешнем племени индейцев?

Один из стариков отделился от стены и, волоча ноги, подошел к машине. Его узкие глаза были глубоко запрятаны в задубевшую кожу, а руки напоминали клешни. Деворт, ожидая ответа на свой вопрос, в легком нетерпении подался вперед и резко высунул голову из автомобиля.

Старик вздрогнул и сделал шаг назад.

– Лютер! – позвал он дрожащим голосом. – Лютер! Иди-ка сюда!

Когда второй подтащился и встал рядом, первый возбужденно указал на Деворта.

– Ты помнишь ту картину, что мисс Жиль показала нам в тот самый день? Это он, точно он, проклятый! Он теперь выглядит лучше, чем на картине, разве нет? Как раз в то время, Лютер, как раз в то время, о котором говорили… Когда он вернется, за ним вернутся и другие.

Второй старик дернул его за пиджак.

– Да погоди ты, Сет. Чего-то ты развоевался. Спроси-ка его о знаке.

– Знак! – воскликнул Сет. – А есть ли у тебя знак?

Деворт, никогда раньше не имевший дела с подобными созданиями, чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я ищу потомков старых индейских семей, – ответил он коротко.

– Никаких индейцев здесь не осталось, – сказал мужчина, которого звали Лютер.

Деворт рискнул вкратце объяснить, что он и не ожидал найти индейцев. Он просто надеялся встретить одну-две семьи, которые пошли от смешанных браков.

Он выбирал простейшие слова, но был явно смущен пристальным взглядом Сета.

– А какое было имя у того парня, Лютер? – внезапно проговорил тот.

– Биллингтон, вот какое.

– Твое имя Биллингтон? – смело спросил Сет.

– Элайджа Биллингтон – мой прапрадед, – ответил Деворт. – Ну, а что касается тех семей…

Больше ему не надо было представляться – оба старика мгновенно изменили свое поведение, превратившись в услужливых подхалимов.

– Вам надо выбраться на Глен Роуд, а там остановиться у первого дома на этой стороне Спринг-Глен, спросить Бишопов. В этих Бишопах есть индейская кровь, и можете ихнюю тетку порасспросить. А вообще-то, вам лучше уехать отсюда, пока не закричали козодои и не завопили лягушки. А если решите переждать, то услышите странные штуки – они мотаются и поют в воздухе. А ежели у вас в жилах кровь Биллингтона, вам это, может, и нипочем. Больше мы вам ничего не можем сказать, даже если вы и спросите.

– Которая дорога на Спринг Глен? – спросил Деворт.

– Второй поворот – считайте отсюда по этой дороге, а там уж недалеко. Первый дом, который встретится на этой стороне Спринг Глен. Ежели мисс Бишоп дома, она, верно, расскажет вам все, что захотите узнать.

Деворту не терпелось немедленно уехать от этих грязных стариков, которые несли на себе явную печать вырождения. Их необычно уродливые уши и глубоко запавшие глаза вызывали отвращение. Его поразило то жадное любопытство, с которым старики отнеслись к имени Биллингтона.

– Вы слышали об Элайдже Биллингтоне, – сказал он. – И что же о нем говорят?

– Ничего плохого не говорят, – поспешно ответил Лютер. – Вы стоите прямо на дороге в Глен.

Деворт выказал легкое нетерпение.

Сет чуть выдвинулся вперед и пояснил виноватым тоном:

– Вашего прапрадеда в округе очень уважали, а у мисс Жиль была его картина, что нарисовал один ее знакомый, и, ежели посмотрите на картину, увидите, что это вылитый вы в молодости. А еще поговаривали, что кровь Биллингтонов набегается по свету да и вернется в дом среди леса.

Этим Деворт и должен был удовлетвориться. Он чувствовал, что старики не доверяют ему, но решил воспользоваться указанным адресом. Он поехал среди холмов под темным небом, уверенно свернул на Спринг Глен Роуд и, добравшись до источника давшего имя этой узкой долине, повернул к дому Бишопов. Это был приземистый домик с поблекшей белой обшивкой из досок. На одном из столбов ворот была грубо нацарапана фамилия хозяев. Деворт поднялся по заросшей сорняком дорожке, осторожно шагнул на низенькое крыльцо, сильно пострадавшее от бесчисленных каблуков и непогоды, и постучал в дверь, полагая, что дом безжизнен, как воздух пустыни.

Но ему ответил голос – дребезжащий голос старой женщины, предложившей войти. Едва он открыл дверь, как в нос ему шибанул тошнотворный запах. В комнате свет не горел, окна были загорожены. Деворт оставил дверь полуоткрытой и только благодаря этому смог рассмотреть силуэт старухи, сгорбившейся в качалке. Ее белые волосы почти сияли в темноте комнаты.

– Присаживайся, незнакомец, – сказала она.

– Мисс Бишоп? – спросил он.

Она подтвердила, что она действительно мисс Бишоп и неожиданно захихикала. Деворт через силу начал рассказывать о своих поисках индейских семей. При этом он упомянул о том, что предполагает у хозяйки индейскую кровь.

– Вы правы, сэр. Кровь наррангасеттов течет в моих жилах, а раньше была и доля вампанугов, которые были больше, чем индейцы, – Она закашлялась: – Вы сильно походите на Биллингтона, это уж точно.

– Я уже вам говорил, – сухо ответил он. – Это мой дед.

– Так-так, приходят от Биллингтонов и ищут индейскую кровь. Уж не Квамиса ли вам надо?

– Квамиса! – воскликнул Деворт, вздрогнув.

Он тут же решил, что история Биллингтона и его слуги Квамиса каким-то образом стала известна мисс Бишоп.

– Н-да, «с их появления до исчезновения». Но вы не ищите Квамиса понапрасну, потому что он не вернется. Он никогда не возвращается. Он ушел отсюда, и ему нет нужды возвращаться.

– А что вы знаете об Элайдже Биллингтоне? – прервал ее Деворт.

– Вам-то, конечно, можно спрашивать. Я сама ничего не знаю, но кое-что дошло до меня от родных. Элайджа знал больше любого смертного человека. – Она снова как-то непонятно хихикнула. – Он знал больше, чем человеку вообще положено знать. Лучше всех разбирался в колдовстве и путях Старших богов. Мудрый человек был Элайджа Биллингтон. У вас в жилах течет хорошая кровь. Но вы не должны делать так, как делал Элайджа. И помните – вы должны оставить в покое камень, закрыть и запечатать Дверь, чтобы те, Извне, не вернулись.

Пока старая женщина говорила, странное предчувствие опасности зашевелилось в Амброзе Деворте. История, в которую он ввязался с таким интересом, вырвалась теперь из-под частокола старых книг и газет прямо в реальную жизнь, стала приобретать зловещие черты, приняла облик безымянного зла.

Старая ведьма скрывалась в обманчивой тьме комнаты – темнота прятала ее черты от Деворта, но позволяла старухе видеть его. Ее хихиканье было непристойным и ужасным – жидкий звук, похожий на писк летучих мышей. В ее словах, произносимых как бы в случайной последовательности, Деворт, натура довольно прозаическая, услышал ужасный смысл. Он говорил себе, что и не стоило ожидать ничего иного от такого захолустного места, как эти массачусетские холмы. Впрочем, в мисс Бишоп не чувствовалось обычное суеверие, скорее в ней жила убежденность, порождаемая скрытым знанием. Кроме того, Деворт чувствовал почти презрительное превосходство со стороны старухи.

– Так в чем же подозревали моего прапрадеда?

– А вы не знаете?

– Колдовство? Договор с дьяволом?

Она вновь захихикала.

– Это совсем не то. Никто не мог вызвать Его. И Он не смог заставить Элайджу открыть ворота, когда бродил среди холмов с визгом и чертовой музыкой. Элайджа вызвал Его, и Он пришел. Элайджа отправил Его, и Он ушел. Он ушел туда, где выжидает, прячется и ждет сто лет, но дверь не открывается снова, и Он опять может бродить среди холмов.

В намеках старухи звучало нечто знакомое для Деворта, который немного разбирался в колдовстве и демонологии. Но было и что-то чуждое в ее монотонном говоре.

– Мисс Бишоп, а вы не слышали о Мисквамакусе?

– Он был великим мудрецом у вампанугов. Я слышала, как мой дед рассказывал о нем.

Так, вот наконец и легенда.

– И этот мудрый человек, мисс Бишоп…

– О, не торопитесь расспрашивать. Он знал многое. Это было во времена Старого Биллингтона, вы же хорошо знаете. Я могла бы и не рассказывать. Но я старая женщина и пробуду на земле недолго. Я не боюсь вам это сказать. Вы найдете в книгах…

– В каких книгах?

– Книги вашего прапрадеда переписаны. Вы найдете их все на своем месте. Они расскажут вам, если вы прочтете их правильно, как вызвать Его из холмов, из воздуха и со звезд. Но вы не делайте так, как делал ваш предок. Если сделаете, то пожалеет ли Он вас? Он ждет там, Извне, прямо сейчас, как будто его отослали только вчера. Для таких существ ничего не значат время и пространство. Я бедная женщина, я старая женщина. Мне уже недолго оставаться на этой земле, но я должна сказать вам, что я вижу тени этих существ вокруг того места, где вы сидите. Прямо сейчас они парят и порхают, и ждут, ждут. Не выходите на зов, что несется от холмов.

Деворт слушал с растущей тревогой и ощущал, как мурашки бегут у него по спине. Сама старуха, звуки ее голоса, окружающая обстановка – все это было сверхъестественно. В четырех стенах этого старого дома Деворт испытывал какое-то тягостное предчувствие, навеянное темнотой и тайной, которая гнездилась в окрестных холмах, увенчанных камнями. У него было жуткое чувство, что кто-то наблюдает за ним сзади, словно бы давешние старики из Данвича тоже привели сюда большую молчаливую толпу и теперь слышат каждое слово этого дикого разговора. Казалось, комнату вдруг заполнили привидения, и в то мгновение, когда Деворт уже попал было в ловушку воображения, старуха прервала свою речь ужасным хихиканьем.

Деворт резко вскочил на ноги.

Хихиканье сразу оборвалось, и старуха заговорила рабским, скулящим голосом:

– Не обижайте меня, хозяин. Я старая женщина, уже недолго оставаться на этой земле…

Было что-то тошнотворно безобразное в ее подхалимской позе, к тому же Деворт знал, что раболепство вызвано памятью об Элайдже, и от этого было вдвойне противно.

– Где я могу найти мисс Жиль? – коротко спросил Деворт.

– В другом конце Данвича. Она живет одна. А сын у нее, как говорят, малость того, сумасшедший.

Деворт тяжело выбрался на крыльцо, преследуемый жутким хихиканьем мисс Бишоп. Несмотря на отвращение, он остановился, прислушиваясь. Хихиканье стихло, а вместо него послышалось бормотание. Но, к изумлению Деворта, слова, произносимые старухой, были не английскими, а относились к разновидности какого-то фонетического языка. Он слушал, немного нервничая, но с растущим любопытством, фиксируя в памяти то, что старуха бормотала себе под нос. Это была комбинация полуслов и придыханий, не имеющая ничего общего ни с одним из известных Деворту наречий. Он попытался транскрибировать звуки, записывая на обороте конверта, вытащенного из кармана, но, когда он закончил, получилась полная тарабарщина: «Н’гаи, н’га’гхаа, шоггог, й’хах, Ньярла-то, Ньярла-тотеп, Йог-Сотот, н-ьях, н-ьях». Звуки из дома доносились еще какое-то время, а потом наступила тишина; казалось, прозвучала увертюра перед основным действием.

Деворт с полным недоумением всмотрелся в свою запись. Ясно, что женщина безграмотна и суеверна. Можно еще было попытаться вспомнить какой-нибудь иностранный язык с подобной фонетикой, но все, что Деворт знал со школьных лет, подсказывало ему: эти бормотания не имеют отношения к языку индейцев.

Он пока слишком мало знал, чтобы отчетливо увидеть облик своего предка, и тот все глубже погружался в клубящийся водоворот тайны. Бессвязный разговор с мисс Бишоп указал на неразгаданные до сих пор головоломки, не связанные между собой ничем и никем, кроме Элайджи Биллингтона.

Деворт аккуратно положил конверт в карман. Он вернулся к автомобилю и поехал той же дорогой назад, через деревню, где за ним украдкой наблюдали из окон и дверей темные, молчаливые фигуры, пока он размышлял, как найти дом мисс Жиль. Сразу три дома соответствовали указанному мисс Бишоп направлению – «в другом конце Данвича».

Он выбрал средний, но, не получив ответа, направился к самому дальнему из трех. Появление Деворта не прошло незамеченным. Только он повернул к строению, как огромная сгорбленная фигура продралась сквозь кусты рядом с дорогой и побежала к дому, вопя во всю глотку:

– Ма! Ма! Он пришел!

Дверь открылась и поглотила кричавшего. Деворт, отмечая на ходу явные признаки деградации и вырождения в этой заброшенной деревне, решительно последовал туда же. Дом был без крыльца и скорее напоминал сарай. Его фасад представлял собой обветренную некрашеную стену с дверью, вырубленной точно посередине. Кругом господствовали нищета и запустение. Деворт постучал.

Дверь открылась, за ней стояла женщина.

– Мисс Жиль? – он прикоснулся к шляпе.

Она побледнела.

– Простите, если напугал вас, – он вошел. – Я не мог известить заранее, и, видимо, мое появление встревожило жителей Данвича. Мисс Бишоп была так добра, что указала мне на мое сходство с моим прапрадедом. Она сказала, что у вас есть картина, которую я могу увидеть.

Мисс Жиль отступила назад. Ее длинное узкое лицо понемногу приобретало цвет. Одну руку женщина держала под фартуком, и, когда ветер приподнял его, Деворт заметил, что она вцепилась в крошечный образок.

– Не впускай его, ма.

– Мой сын редко видит чужих, – сказала мисс Жиль отрывисто. – Если вы немного посидите, я принесу картину. Она нарисована давным-давно, а мне осталась от отца.

Деворт поблагодарил и присел.

Женщина исчезла в дальней комнате, и Деворт услышал, как она пытается там успокоить сына. Через минуту она вернулась, неся картину в руках.

Это было грубо, но эффектно. Допуская недостаточный профессионализм художника, жившего сто лет назад, Деворт был поражен замечательным сходством между ним и его прапрадедом. Этот довольно приблизительный набросок передавал те же самые черты: характерный квадратный подбородок, тот же твердый взгляд, тот же римский нос, хотя у Элайджи Биллингтона шишка на носу была с левой стороны, а брови значительно кустистей. К тому же изображенный на портрете был гораздо старше Деворта.

– Вы бы могли быть его сыном, – сказала мисс Жиль.

– Дома у нас нет ничего подобного, – ответил Деворт. – Очень интересно было бы взглянуть.

– Если хотите, это ваше.

Сначала он хотел принять дар, но, поразмыслив, решил, что портрет, хоть и не дорог хозяйке, возможно, позволяет ей иногда пускать пыль в глаза, да и сам Денворт не стремился завладеть этой вещью. Он мотнул головой, не отрывая глаз от картины и всматриваясь в каждую черточку лица своего прапрадеда, а затем с благодарностью возвратил.

Очень осторожно и нерешительно в комнату прокрался громадный, заросший волосами парень и остановился у порога, готовый в любой момент сбежать. Это был уже вполне зрелый мужчина, возможно, лет тридцати; нечесаные волосы обрамляли его безумное лицо, в глазах стоял страх.

Мисс Жиль спокойно ждала, что Деворт будет делать дальше; она явно хотела, чтобы он ушел, а потому он встал (сын женщины после этого мгновенно исчез внутри дома), еще раз поблагодарил ее и вышел из дома, успев заметить, что за все время его пребывания хозяйка не выпустила из рук свой талисман, который она сжимала с такой решительностью.

Деворту ничего не оставалось, как только покинуть поселок Данвич. Он был разочарован своей поездкой, хотя взгляд на портрет предка частично компенсировал трату времени и усилий. И факт оставался фактом: экскурсия в поселок принесла Деворту необъяснимое чувство тревоги и уныния. Жители Данвича производили отталкивающее впечатление; бесспорно, они стали как бы самостоятельной расой со всеми признаками вырождения и причудливыми физическими отклонениями. Их необычно плоские уши так плотно прилегали к голове, что занимали гораздо большую площадь, чем нормальные, и выступали сзади, как у летучей мыши; бесцветные выпуклые глаза напоминали рыбьи, а широкие расслабленные рты также придавали сходство с летучими мышами. И это касалось не только жителей поселка и прилегавшей к нему округи Данвича. Было здесь нечто большее, присущее самой атмосфере этой местности, что-то невероятно древнее и чужеродное, таящее в себе зловещее старинное богохульство и невероятный страх. Казалось, страх, кошмар и ужас стали реальной сущностью этой долины; похоть, жестокость и отчаяние – обязательными составляющими бытия Данвича; насилие, злоба, извращение – формами здешней жизни. И на всех живущих в округе лежала печать безнадежного сумасшествия, независимо от возраста и наследственности; над всеми витало безумие, неявность которого была тем ужаснее, что предполагала его неизбежное развитие.

Больше всего Деворту не нравился тот страх, который его персона вызвала у местных жителей. Можно было объяснить себе, что это нормальный страх, который они испытывают перед любым чужаком, но Деворт знал, что это не так. Он полностью осознавал, что его боятся из-за схожести с Элайджой Биллингтоном. Более того, этот бездельник Сет кричал своему спутнику Лютеру: «Он вернулся!» с такой убежденностью, что, очевидно, они оба действительно верили: Элайджа Биллингтон может и должен вернуться в покинутую им страну, хотя он умер в Англии более века тому назад.

Деворт почти машинально направился домой в темноте, наползавшей на холмы из сумеречной долины, от Мискатоника, мерцавшего отраженным светом небес, едва проглядывающих между туч. Мысли Деворта вертелись вокруг возможных путей дальнейшего поиска. Он вдруг ощутил растущую уверенность в том, что ему следует оставить дальнейшие попытки разузнать, почему этого Элайджу Биллингтона так боялись. Причем боялись не только невежественные и дегенеративные жители нынешнего Данвича, но и белые люди, среди которых тот некогда жил.

***

На следующий день Деворта вызвал в город его кузен, Стивен Бейтс, на чье имя прибыл последний груз из Англии. Поэтому два дня подряд Деворт занимался перевозкой имущества в Эйлсбери-Пайк, что за Аркхэмом. А на третий день он был по горло занят – распаковывал чемоданы и корзины и раскладывал их содержимое по местам. Среди всего этого добра имелся свод инструкций, оставленных ему матерью, а ей, в свою очередь, доставшихся от Элайджи Биллингтона.

Выложив всю кипу бумаг на стол, Деворт засел за их изучение, вспомнив, что, когда мать передавала ему инструкции, они находились в большом конверте из манильской бумаги, на котором ее имя было написано рукой ее отца.

После часа поисков среди различных документов, он нашел связку писем, где и оказался упомянутый конверт из манильской бумаги. Деворт тут же сломал печать, которую несколько лет назад поставила его матушка после того, как прочитала ему инструкции за две недели до своей смерти. Скорей всего, это был не подлинник, написанный самим Элайджой, а копия, выполненная, вероятно, его сыном Лебеном в старости. Документ был подписан именем Элайджи, и вряд ли Лебен позволил себе приписать лишнее или изменить что-либо в тексте.

Деворт налил кофе, который сварил прямо в кабинете, отхлебнул из чашки, положил инструкции перед собой и стал читать. Ясный почерк был разборчив и легко читался.

«Относительно американской собственности в штате Массачусетс: я заклинаю всех, наследующих мне, – упомянутую собственность надежнее и разумнее сохранять за семьей по причинам, которые лучше не знать. Хотя я полагаю невероятным, что кто-либо отправится в плавание к американским берегам, но, если это случится, я заклинаю того, кто вступит во владение этой собственностью, соблюдать правила, суть которых обнаружится в книгах, оставленных в доме, называемом домом Биллингтона, что стоит посреди леса, известного как Биллингтонский лес. Вот эти правила:

– Он не позволит прекратить течение воды вокруг острова, где башня, не побеспокоит ничем башню, не будет умолять камни.

– Он не откроет дверь, ведущую в незнакомое время и место, не пригласит Того, Кто затаился у порога, и не призовет к холмам.

– Он не побеспокоит ни лягушек, особенно лягушек-быков на болотах между башней и домом, ни светляков, ни птиц, называемых козодоями; чтобы он всегда сидел под замком и охраной.

– Он не тронет окно с намерением изменить в нем что-либо.

– Он не продаст, а также ничего не изменит в расположении собственности (во всяком случае, острова и башни), а также не потревожит окно – разве что уничтожит совсем».

Внизу стояла подпись: «Элайджа Финеас Биллингтон». Даты на копии не было.

Этот документ вызывал нечто большее, чем просто интерес. Деворта поразила забота прапрадеда о башне (несомненно, той самой, которую он видел и изучал), о трясинах, болотах и об окне в кабинете.

Деворт с любопытством посмотрел вверх на окно. Что в нем было такого, что требовало подобной заботы? Одна из концентрических окружностей, из центра которой исходили лучи, и разноцветное стекло, обрамленное кругом, сейчас, на закате, стали особенно яркими. Как только Деворт глянул туда, ему почудилось нечто очень странное: свинцовые центральные круги, казалось, двинулись и закружились; радиальные лучи затрепетали, изгибаясь, и что-то похожее на изображение – какой-то портрет или сцена – начало формироваться в стеклах. Он закрыл глаза и потряс головой; затем рискнул снова бросить взгляд на окно. Там уже не было ничего необычного. Но мгновенное впечатление было слишком ярким, и Деворт никак не мог от него избавиться. Впрочем, он в этот день много работал и к тому же выпил очень много чрезвычайно крепкого кофе с большим количеством сахара.

Деворт отложил документ и отнес кофейник на кухню. Вернувшись, он еще раз взглянул на окно в свинцовом переплете. Кабинет погружался в сумерки – солнце уходило спать за стену лесов на западе, и теперь окно было освещено чудесным блеском золотых и медных лучей. Вполне возможно, размышлял Деворт, что игра света и вызвала столь необычный эффект. Он отвел взгляд и спокойно вернулся к своему занятию – положил документ назад в конверт из манильской бумаги и снова стал приводить в порядок ящики и чемоданы с другими документами, которые еще не были разобраны.

Таким образом он провел в сумерках час.

Завершив свое утомительное занятие, он потушил керосиновую лампу, а вместо нее зажег маленький газовый рожок в кухне. Он собирался совершить небольшую прогулку, поскольку вечер был нежен и мягок; воздух туманился от дыма сжигаемой где-то у Аркхэма травы или кустарника, а молодой месяц висел низко на западе. Но, проходя через дом до парадной двери и – так уж получилось – через кабинет, Деворт снова остановил взгляд на окне.

То, что он увидел, заставило его замереть на месте. Был ли то хитрый фокус или игра лунного света на части окна в свинцовом переплете, но там – ошибиться было невозможно – появилась гротескно-уродливая голова. Деворт уставился в изумлении. Он различал глубоко запавшие глаза, нечто вроде рта и огромный куполообразный лоб. На этом сходство с человеческим обликом заканчивалось – неясные очертания колеблющегося контура напоминали скорее отвратительные щупальца.

На этот раз, сколько он не тряс головой, зажмурив глаза, это ничего не дало: ужасная карикатура была видна по-прежнему четко. «Сначала солнце, затем луна, – думал Деворт. – Видимо, прапрадед для подобных эффектов и выбрал такую конструкцию окна».

Но это объяснение не удовлетворило Деворта. Он подвинул стул к полкам у окна, вскарабкался на самый верх крепкого книжного шкафа и теперь стоял прямо перед окном, намереваясь изучить каждое его стеклышко в отдельности. Однако такая позиция картину не упростила. Казалось, что все окно ожило – лунный свет превращался в колдовской огонь; призрачный образ жил своей злой жизнью.

Иллюзия прекратилась так же быстро, как и началась. Деворт испытал некоторый шок, хотя и оставался в здравом уме. Стоя перед центральным кругом окна, который, к счастью, был из чистого стекла, и глядя сквозь него, он мог видеть неестественно белую среди высоких и темных деревьев башню – только она одна виднелась в тусклой дымке, залитой бледным лунным светом. Деворт пристально всматривался вдаль. То ли его подводили уже уставшие глаза, то ли он действительно видел, как что-то темное порхало возле башни, у ее конической крыши? Он помотал головой: несомненно, лунный свет и, возможно, туман, поднимающийся снизу от болот к дому, создают такую картину.

Все же Деворт встревожился. Он слез с книжного шкафа и, выходя из кабинета, оглянулся. Окно, казалось, слегка пылало, но больше ничего не было видно, как раз в этот момент луна скрылась, и сияние стало постепенно меркнуть, и Деворт понял, что чувствует почти облегчение. Конечно, события сегодняшнего вечера давали повод для беспокойства, но он рассудил, что с помощью инструкций прапрадеда сможет рассеять свое недоумение.

А потому Деворт, как и намеревался, вышел на прогулку; но, поскольку с исчезновением луны стало совсем темно, он не решился направиться в лес, а вместо этого двинулся по дороге, ведущей в Эйлсбери-Пайк. Между тем его преследовало ощущение, что он не один, что за ним следят, и время от времени он украдкой посматривал на тесно стоящие деревья, пытаясь увидеть между ними какое-нибудь животное или хотя бы сверкание глаз, выдающее присутствие зверя, но так ничего и не увидел.

Он вышел к Эйлсбери-Пайк. Гул автомобильных моторов и отсветы фар, доносившиеся от шоссе, как ни странно, успокаивали. Он подумал, что слишком много времени проводит в одиночестве и потому как-нибудь в ближайшие дни попросит своего кузена Стивена Бейтса приехать в эту глушь и провести с ним пару недель.

Деворт заметил слабое оранжевое свечение, поднимающееся от Данвича, и ему показалось, что он слышит голоса, исполненные ужаса. Деворт предположил, что в поселке загорелось одно из ветхих старых строений, и наблюдал за этим заревом до тех пор, пока оно не исчезло. Затем повернулся и пошел обратной дорогой.

Ночью он проснулся в непоколебимой уверенности, что за ним наблюдают, но страха не было.

Сон не принес отдыха, и после пробуждения Деворт чувствовал себя так, словно вообще не ложился, а всю ночь провел на ногах. Одежда, которую он аккуратно сложил на стуле, лежала в беспорядке, хотя он не мог вспомнить, чтобы вставал ночью и ворошил ее.

***

Электричества в доме не было, но у Деворта имелся маленький приемник на батарейках, который он включал очень редко ради музыкальных программ и гораздо чаще – ради новостей из Британской империи, особенно их утренних повторов. Его дремлющую ностальгию пробуждали удары Биг-Бена, возвращавшие ему Лондон с его желтыми туманами, старинными зданиями и причудливыми мостами.

Новостям из Англии предшествовали краткие сообщения, передаваемые Бостонской станцией. И в это утро, когда Деворт повернул ручку приемника, чтобы настроиться на Лондон, в эфире еще звучали новости из Бостона. Деворт включился на середине криминальных новостей и слушал вполуха, в легком нетерпении:

«… тело было обнаружено час тому назад. К моменту начала нашей передачи погибший не был опознан, но очевидно, что это сельский житель. Вскрытие еще не производилось. Труп сильно искалечен, поэтому можно предположить, что волны долгое время били его о скалы. Но, так как тело было найдено на берегу, вдали от линии прибоя, и не промокло, очевидно, преступление было совершено на суше. Тело выглядит так, словно его швырнули с высоко летящего аэроплана. Один из медиков-экспертов указал на определенное сходство этого преступления с теми, что имели место в этом же районе сто лет тому назад».

Так закончился выпуск новостей местной радиостанции. Вслед за этим диктор объявил, что сейчас начнется радиопередача из Лондона, которая, на самом деле передавалась из Нью-Йорка в записи.

Сообщение о преступлении сильно поразило Деворта, хотя он не был подвержен влиянию новостей такого рода и мало интересовался криминальными историями. Вспомнились нашумевшие убийства, совершенные Джеком-Потрошителем и Тропманом.

Едва прислушиваясь к новостям из Лондона, Деворт размышлял о том, что после приезда в Америку он стал более восприимчив ко всяким слухам, атмосферным явлениям, а также разного рода событиям и утратил былое душевное равновесие.

Он решил взглянуть на инструкции прапрадеда еще раз, достал конверт из манильской бумаги и начал вчитываться в написанное. Как понять эти «директивы»? Он не мог прекратить течение воды, потому что воды давно уже не было вокруг башенного острова. Что же касается требования «не беспокоить башню», то его Деворт нарушил, передвинув камень. Но какую чертовщину имел в виду Элайджа, завещая «не умолять камни»? Какие камни? На ум не приходило ничего, кроме тех каменных остатков, что напоминали ему о Стоунхендже. Если это были те, о которых писал предок, то кому же вздумается «умолять» их? Деворт не мог ничего понять. Возможно, кузен Стивен Бейтс, когда приедет, сумеет вникнуть в эти записи.

Далее. О какой «двери» писал прапрадед? По сути дела все это заклинание – настоящая головоломка. «Он не откроет дверь, ведущую в незнакомое время и место, и не пригласит Того, Кто затаился у порога, и не призовет к холмам». Это звучало зловеще, угрожающе, и Деворт подумал, что такие слова должны сопровождаться звоном цимбал и громыханием грома. У какого «порога»? И кого это Того? И, наконец, что имел в виду Элайджа, заклиная наследника «не призывать к холмам»? Деворт представил себе, как он сам или кто-нибудь другой стоит в лесу и призывает к холмам. Зрелище, не лишенное комичности.

Он вернулся к третьему заклинанию. Деворт не имел ни малейшего желания как-либо тревожить лягушек, светляков или козодоев. И ему бы не хотелось нарушать данные по этому вопросу инструкции. Но чтобы «он всегда сидел под замком и охраной» – великий Боже! Трудно найти что-то более запутанное и двусмысленное. Какой замок? Какая охрана? Прапрадед явно предпочитал изъясняться загадками. Желал ли он, чтобы его наследник занимался их разгадыванием? Если да, то как в них можно разобраться? Или ослушаться инструкций и подождать, что из этого получится? Этот путь не казался Деворту самым мудрым и продуктивным.

Он снова отложил бумагу, теперь уже с отвращением. Все испробованные им пути только усиливали его разочарование; невозможно было прийти к ясным умозаключениям, пользуясь лишь той информацией, которую он собрал. Оставалось предположить, что старый пень Элайджа был занят каким-то видом деятельности, не вызывавшим симпатии у соотечественников. Деворт даже втайне подозревал, что это был провоз контрабанды – вероятно, по Мискатонику и его притокам к башне.

Остаток дня Деворт решил посвятить дальнейшей распаковке грузов, оформлению счетов и выписыванию чеков. В руки ему попал список имущества матери, в который он никогда не заглядывал. В одном из пунктов там значилось: «Пкт. Бишоп Псм. к А. Ф. Б.» Имя «Бишоп» мгновенно связалось в сознании Деворта со старухой, с которой он разговаривал в Данвиче.

Здесь же был пакет с пометкой «Бишоп Псм.», нацарапанной незнакомым почерком. В пакете обнаружились четыре письма без конвертов, на вид древних. На них не было штампов, но имелись марки для оплаты пересылки и остатки сломанных печатей. Тем же корявым почерком, что и на внешней стороне пакета, письма были пронумерованы. Ни на одном Деворт не обнаружил указания, к какому году относится письмо. Очень осторожно он открыл первое письмо, написанное на толстой бумаге очень мелким почерком.

«Нью-Даннич, 27 апреля.

Уважаемый друг,

о делах, относительно которых мы имели особый разговор. Прошлой ночью я видел Сущ-во, чей внешний облик соответствует тому, что мы искали: с крыльями из темного вещества, а также как бы со змеями, которые, извиваясь, отходят от Его тела, но прикреплены к нему. Я призвал Его к тому холму и поместил Его в круг, но с огромными трудностями и осложнениями. Невероятно, но круг не настолько силен, чтобы удерживать Таких, как Он, долго. Я пытался беседовать с Ним, но без особого успеха, так как подобные Ему говорят невнятно. Он прибыл из Кадафа Холодной Пустыни, что рядом с плато Ленг, упомянутым в Книге. Разные люди видели огонь на холме и говорили об этом, а один из них, Уилбур Кори, определенно доставит нам много хлопот – он высокого мнения о себе и любит совать свой нос в чужие дела. Горе ему, если он появится на холме, когда я буду там, но я не сомневаюсь, что он придет. Я остаюсь в нетерпении и полон желания узнать побольше о тех таинствах, Магистром которых был Ваш почтенный предок, Рич-д Б., чье имя когда-нибудь будет высечено на камнях рядом с именами Йог-Сотота и всех Властителей Древности. Я рад, что Вы опять рядом, и надеюсь Вас повидать сразу же, как только вылечу своего жеребца, поскольку на других я езжу неохотно. На этой неделе я слышал в ночное время сильные крики и вопли из Вашего леса и подумал, что Вы наверняка уже дома. Я вскоре приглашу Вас, если будет на то Ваше согласие, а между тем, сэр, остаюсь Вашим искренним слг.

Джонатан Б.»

После первого письма Деворт немедленно взялся за второе.

«Нью-Даннич, 17 мая.

Почтенный друг,

Получил Ваше послание. Я огорчен тем, что мои несчастные усилия принесли трудности Вам, мне и всем, кто служит Тому, Чье Имя Неназываемо, и всем остальным В.Д. всем вместе. А произошло это потому, что настырный глупец Уилбур Кори пришел ко мне подивиться на камни как раз тогда, когда я был занят своими делами, вследствие чего он закричал, что я – колдун. Сильно задетый этими словами, я наслал на глупца Того, с кем вел беседу, вследствие чего израненный, окровавленный Кори на моих глазах был взят туда, куда ушло То, с неизвестной мне целью. И его больше не видели, по крайней мере, в том состоянии, в котором он мог рассказать обо всем, что знал и слышал. Я признаюсь, меня напугало это зрелище, но еще больше – то, как Эти Внешние относятся к нам и что о нас думают, а равно и их преходящая благодарность за помощь. Более того, я чрезвычайно боюсь, что там, Вовне, притаились в ожидании Другие. У меня есть на то причины: однажды вечером я кое-что изменил в Словах и в Книге, и через некоторое время увидел нечто действительно ужасное в этом обыденном месте, некое великое Создание в Образе, который кажется меняющимся и принимает формы, ужасные для зрения. Это Создание сопровождается меньшим Существом, которое исполняет на инструментах, сходных с флейтами, музыку, столь странную и непохожую ни на что ранее слышанное мной, что я, услышав ее, пришел в смятение, после чего упомянутое видение исчезло. Я не знаю, что это могло быть и каким именно Словом в Книге можно Его вызвать впредь. Не был ли то Демон из Ира или из Ннгра, обитающий в самых отдаленных местах далекой стороны Кадафа в Коулд-Вейсте? Я умоляю Вас высказать свое мнение на этот счет и жду Вашего совета, поскольку не хотел бы оказаться уничтоженным, не закончив этот поиск. Надеюсь, я смогу вскоре Вас увидеть. Ваш, сэр, покорн. слг.

Джонатан Б.»

Очевидно, прошло довольно много времени между этим письмом и следующим. Описание погоды в третьем послании позволяли предположить, что миновало не менее полугода.

«Нью-Даннич.

Почтенный брат,

я огорчен необходимостью сообщить, что прошлой ночью я обнаружил на снегу следы огромных ног. Хотя лучше бы мне не называть их «следами ног», потому что это были, скорее, отпечатки перепончатых лап чудовищного размера, в ширину куда больше фута, а в длину, вероятно, около двух футов. Один такой отпечаток заметил Олни Боуэн, который охотился в лесу на диких индюков, вернувшись, он рассказал об этом. Никто ему не поверил, кроме меня, но, не выказывая своего интереса, я выслушал и узнал, где этот след замечен. После чего лично отправился освидетельствовать его. Заметив первый отпечаток, я предположил, что другие подобные ему, должны встретиться мне в глубине леса. Пробираясь вперед среди деревьев и замечая там и сям такие же отпечатки, я дошел до камней, где следов было особенно много, но не увидел других признаков живых существ какой-либо природы. Изучение отпечатков привело меня к выводу, что они оставлены существами с крыльями, то есть ходившие здесь Создания как бы волокли крылья за собой – таковы были следы. Я побродил вокруг камней и продолжал искать, пока не обнаружил отпечатки человеческих ног. Пойдя по этому следу, я заметил, что расстояние между отпечатками увеличилось, как если бы оставивший их вдруг побежал. Я сильно встревожился, и было отчего, так как следы внезапно оборвались на краю леса, у дальнего подножья холма. Увидав лежащее в снегу ружье, несколько индюшачьих перьев и шапку, я узнал по ним, что это был Джедедия Тиндал, местный паренек лет четырнадцати. Расспрашивая о нем на следующее утро, я выяснил, что мальчик исчез. Мне стало ясно, что какое-то отверстие осталось почему-то открытым и Нечто прорвалось сюда. Но мне не дано узнать, что Это было, и умоляю, если Вы знаете, укажите, в какой части Книги я мог бы найти слова, с помощью которых можно отправить это Нечто обратно, хотя, судя по отпечаткам, существ там было больше, чем одно, и все одинакового размера, но не знаю, видел ли кто-нибудь, и я в том числе, одного из них, живого или мертвого. И, подчеркиваю, неизвестно, могли ли они быть слугами Н., или Йог-Сотота, или Кого-то Другого, и если это так, то это уже по вашей части. Я молю Вас поторопиться, иначе эти Существа будут продолжать буйствовать. Они, очевидно, питаются кровью, так же, как и другие, и никто не может сказать, когда они снова придут Извне покормиться среди нас и поохотиться на тех людей, которых сочтут своей пищей.

Йог-Сотот Неблод Зин

Джонатан Б.»

В четвертом письме некоторые места были наиболее пугающими. Три первых послания приоткрывали завесу над чем-то странным и ужасным, а в четвертом содержалась мысль, приводящая в содрогание.

«Нью-Дан-ч, 7 апреля.

Почтенный дорогой друг,

только я собрался прошлой ночью лечь спать, как Нечто приблизилось к моему окну, назвало мое имя и пообещало прийти ко мне. Ничуть не испугавшись, я подошел в темноте к окну, но, выглянув, не увидел ничего. Я открыл окно и сразу ощутил такое могильное зловоние, что отшатнулся. Затем Нечто, проникшее через окно, тронуло мое лицо чем-то студнеобразным, частично чешуйчатым и мерзким на ощупь. Я потерял сознание и лежал в таком состоянии не знаю как долго, прежде чем смог встать, закрыть окно и отправиться в постель. Но уснуть мне не удалось, поскольку дом начал трястись вместе с землей. Казалось, Нечто бродило по соседству с домом, и я еще раз услышал свое имя. Я ничего не отвечал и думал только: что мне делать? Те первые Создания от Н. прошли сквозь оставленное без присмотра отверстие из-за злоупотребления словами безумного араба. А об этом теперешнем Существе я знаю только то, что Оно не есть тот Гуляющий на Крыльях, известный под несколькими именами, в том числе Уэндиго, Итака, Легар, которого я никогда не видел и не могу увидеть. Меня очень беспокоит, что Оно не приходит побродить, когда я молю камни и призываю к Холмам, и также не приходят ни Н., ни С., а вместо них является Этот, кто перекатывает мое имя на своем языке с акцентом не нашей Земли. И уж если Этот явился побродить, я умоляю Вас прийти ночью и закрыть главный вход, чтобы в него не вошли другие, которые не должны гулять среди людей, поскольку сила Властителей Древности слишком велика для таких, как мы; ведь даже Старшие Боги не уничтожают их, но только заключают в пространства и глубины, к которым ведут оставшиеся со времен Звезд и Луны камни. Я полагаю, что подвергаюсь смертельной опасности, и буду рад, если это не так, но я слышал свое имя, названное в ночи Существом не нашей Земли, и очень боюсь, что мое время пришло. Я недостаточно внимательно читал Ваше письмо и неверно понял написанные Вами слова: «Не призывай Нечто, с чем не можешь справиться, иначе Нечто, отозвавшись на призыв, обернется против тебя, в силу чего твои символы окажутся бессильными. Спрашивай всегда Меньшего, если у Большего нет желания отвечать, и он могущественнее тебя». Если я не прав и в этом случае, умоляю Вас принять меры вовремя. Ваш покорн. слг. на службе Н.

Джонатан Б.»

Деворт долго размышлял над этими письмами. Теперь ему было ясно, что его прапрадед занимался какими-то дьявольскими делами, в которые он, по-видимому, вовлек Джонатана Бишопа из Данвича. Но суть происшедшего пока все же ускользала от него. В этих письмах присутствовали ужасные и невероятные предположения, и Деворт даже допускал, что они могли быть частью тщательно разыгранной мистификации. Он видел только один способ проверки, хотя и довольно утомительный. Библиотека Мискатоникского университета, должно быть, еще открыта – можно было бы перелистать подшивки аркхэмских еженедельников и отыскать там, если удастся, имена людей, исчезнувших или умерших при необычных обстоятельствах в период между 1790 и 1815 годами.

Деворт не испытывал желания идти в библиотеку. Ему еще нужно было закончить выписывать счета. Перспектива вновь копаться в газетах энтузиазма не вызывала, хотя еженедельники были невелики, в общем, требовалось немного времени.

В конце концов Деворт все же отправился в библиотеку и приступил к работе.

Закончил он поздно.

Он нашел то, что искал, в подшивках за 1807 год, нашел даже больше, чем искал. Подавляя в себе ужас, он составил список обнаруженного и, как только вернулся домой, стал вчитываться в него, пытаясь проанализировать свои находки.

Там, во-первых, значилось исчезновение Уилбура Кори. Затем следовала пропажа мальчика, Джедедии Тиндала. После этого – еще четыре или пять исчезновений, разделенных во времени. И, наконец, последней в этой цепи стояла пропажа самого Джонатана Бишопа.

Но открытия Деворта не ограничивались рядом исчезновений. Перед пропажей Бишопа вновь объявились Кори и Тиндал: один – около Нью-Плимута, а другой – в районе Кингспорта. Труп Кори был истерзан, покалечен, а вот тело Тиндала ничуть не пострадало; однако оба были мертвы, причем мертвы недавно И еще – их останки были найдены через несколько месяцев после исчезновения! Как это ни ужасно, обнаруженное им подтверждало достоверность сказанного в письмах Бишопа. В целом же, несмотря на дополнительную информацию, многое оставалось непонятным и до разгадки головоломки было все еще далеко.

Деворт вернулся к размышлениям о своем кузене, Стивене Бейтсе. Бейтс был ученым, признанным авторитетом в вопросах истории раннего Массачусетса. Более того, он проводил изыскания во многих заброшенных уголках и наверняка мог быть чем-нибудь полезен. Вместе с тем что-то останавливало Деворта – он чувствовал, что должен действовать осторожно, в одиночку, не возбуждая любопытства окружающих. Он еще не укрепился в этой мысли, как уже испытал удивление: а почему, собственно, здесь так необходима скрытность? Но едва Деворт задал себе этот вопрос, как тут же вернулся к предыдущей мысли о том, что таиться от людей ему все же необходимо. И еще, следует заготовить правдоподобные объяснения, почему его интересует прошлое. Например, можно выдать это за увлечение старинной архитектурой.

Он положил свои записи в пакет вместе с письмами Бишопа и отправился спать.

Этой ночью Деворта посетили видения, которых у него никогда прежде не было. Ему приснились громадные птицы с ужасно искаженными человеческими чертами, он видел чудовищных зверей, а сам себе он снился в неожиданной роли – псаломщика или священника. В странном пестром наряде он отправился из дома в лес, вокруг болот с их обитателями – лягушками-быками и светляками, – к каменной башне. Как в башне, так и в кабинете лампы мерцали, словно подавая сигналы. Он вошел в кольцо друидических камней, встал в тени башни и поднял глаза к отверстию, которое до того проделал; стоя там, он воззвал к небесам на отвратительно исковерканной латыни, трижды произнес какое-то заклинание и начертил рисунки на песке. И вдруг сквозь отверстие вверху башни влетело безобразное существо. Оно вылетело через дверь, оттолкнув Деворта в сторону, а затем повелительным тоном обратилось к нему, требуя совершить жертвоприношение. Деворт быстро подбежал к каменным кругам и направил пришельца к Данвичу, куда тот и полетел, струясь в воздухе, ужасный и громадный, похожий на головоногое или восьминогое животное, проходившее сквозь деревья как воздух, сквозь землю – как вода. Это существо обладало великими и чудесными свойствами, которые, очевидно, по его желанию делали его то видимым, то невидимым. Деворт стоял в тени башни, и вскоре до его ушей донеслись чьи-то вопли; он подождал еще, не вернется ли существо, и оно вернулось, неся в щупальцах жертву, а затем унеслось туда, откуда пришло, через башню. Затем все стихло, и Деворт вернулся домой, где и повалился на кровать.

Так он провел ночь. Сон измучил его. Проснувшись, Деворт вскочил, но тут же подался назад и сел в постель – ноги его сильно болели. Он согнулся, с любопытством разглядывая свои нижние конечности, и увидел, что ступни опухли и были покрыты синяками, а лодыжки изранены колючками ежевики и шиповника. Деворт был изумлен. Не без труда он надел носки и ботинки и обнаружил, что может кое-как передвигаться. Но что же с ним произошло? Деворт сразу подумал, что он, вероятно, ходил во сне. Само по себе это было удивительно – ведь прежде он не замечал за собой ничего такого. Должно быть, он ходил ночью по лесу, где и получил все эти ушибы и царапины. Деворт начал медленно припоминать свой сон. Это было непросто, но он вспомнил, что был в башне. Поэтому, закончив одеваться, Деворт отправился на поиски следов своего путешествия.

Он ничего не нашел, пока не добрался до башни. Там он увидел на усыпанном галькой песке, около развалин каменного кольца, отпечаток босой человеческой ступни, должно быть, его собственной. Он пошел по этому следу в башню, а там, чтобы лучше видеть, зажег спичку.

В ее слабом свете Деворт заметил кое-что еще.

Он зажег другую спичку и вгляделся, как следует. То, что он увидел, было брызгами какой-то жидкости, разбрызганными у подножия каменных ступеней, на лестнице и на песчаном полу. Брызги были кричаще красными; и еще до того как Деворт осторожно коснулся их пальцем, он знал, что это была кровь!

Деворт стоял, не сводя с них глаз и не обращая внимания на отпечатки босых ног вокруг, пока спичка не догорела, и пламя коснулось его пальцев, заставив бросить ее на пол. Он хотел зажечь еще одну, но не смог заставить себя сделать это. Он вышел из башни потрясенный и встал, прислонившись к стене, под теплыми лучами утреннего солнца. Ему нужно было навести порядок в мыслях. Очевидно, он слишком много копался в прошлом, и его богатое воображение болезненно возбудилось. В конце концов, башня была открыта, и, возможно, кролик или какое-то другое животное нашло здесь убежище, а ласка обнаружила его и последовала смертельная схватка. А может, это была сова, влетевшая через отверстие в крыше и напавшая на зверька. Впрочем, тут Деворт вынужден был признать, что крови для такого случая было слишком много. К тому же отсутствовали другие признаки – обрывки перьев, волос или шерсти.

Немного погодя он решительно вернулся к башне и зажег очередную спичку. Он искал хоть что-нибудь, подтверждавшее его мысли, но так ничего и не нашел – ни одного доказательства борьбы, обычной для мира природы. Однако не было доказательств и чего-нибудь другого. Только одни кровавые брызги.

Деворт попытался оценить ситуацию спокойно, отбросив мгновенно пришедшие воспоминания об отвратительном ночном видении, которое развернулось в его сознании, как распустившийся цветок. Оставалось довольствоваться тем, что он нашел в башне кровь. Этого отрицать было невозможно, причем следы выглядели так, словно кровь брызгала с небольшой высоты, на ходу. Деворт не знал, как это объяснить – впрочем, то же самое касалось его собственного сна. Но он не мог не считаться с растущим количеством чрезвычайно странных происшествий, которые все учащались.

Он вышел из башни и пошел прочь от нее – назад, вдоль болот, к дому. Там Деворт осмотрел постельное белье и увидел на простынях бурые следы крови от своих ступней. Он почти пожалел, что порезы не столь глубоки, чтобы можно было считать, что они связаны с брызгами в башне. Как ни напрягай воображение, все усилия были напрасны.

Деворт сменил постельные белье, а затем стал варить свой ежедневный кофе, продолжая усиленно размышлять. Теперь, думал он, пора позвать на помощь кузена Стивена Бейтса, или еще кого-нибудь. Но едва он пришел к этому выводу, как обнаружил, что уже пытается убедить себя в обратном.

Наконец Деворт заставил себя снова приняться за выписывание чеков и всячески воздерживаться от дальнейшего чтения писем или документов, чтобы его воображение опять не разыгралось, и он вновь не погрузился в ночной кошмар. К середине дня ему удалось вернуться в свое нормальное состояние.

Отдохнув, Деворт стал настраивать приемник на музыкальную программу, но вместо этого поймал новости. Он слушал вполуха. Французский политик излагал свое мнение о том, что надо сделать с Сааром, а британский государственный деятель выдвигал замечательное по своей двусмысленности встречное заявление. В России и Китае разразился голод. Заболел губернатор Массачусетса. Поступило телефонное сообщение из Аркхэма… Деворт невольно прислушался.

«Мы пока не получили подтверждения поступившей из Аркхэма информации о том, что житель Данвича Джейсон Осборн, фермер средних лет, исчез этой ночью. Опрошенные соседи сообщили, что слышали сильный шум, но никакого объяснения ему найти не могут. Мистер Осборн жил одиноко и не был богатым человеком, поэтому версия о похищении с целью выкупа исключается».

«Совпадение!» – такова была первая мысль Деворта. Но дикая тревога буквально оторвала его от кушетки, где он лежал, и заставила выключить приемник. Не медля ни минуты, он сел и написал неистовое письмо Стивену Бейтсу, объясняя, что нуждается в его обществе, и умолял прибыть, не считаясь ни с какими расходами. Дописав письмо, Деворт сразу же отправился на почту, но с каждым шагом он чувствовал, как нечто, засевшее у него внутри, принуждает его оставить письмо, подумать еще, пересмотреть свою позицию.

Деворту потребовалось немало усилий, чтобы все же доехать до Аркхэма и отправить кузену письмо. Когда он возвращался с почты, ему казалось, что древние крыши этого города угрожающе нагибаются к нему, а окна заглядывают в лицо с нескрываемой злобой.

Часть 2
РУКОПИСЬ СТИВЕНА БЕЙТСА

Тронутый настойчивым приглашением моего кузена Амброза Деворта, я прибыл в дом Старого Биллингтона через неделю после получения письма оттуда.

Накануне моего приезда произошла серия событий, которые, будучи поначалу весьма прозаичными, привели к необычайным обстоятельствами заставило меня приступить к этому отчету, дополняющему разрозненные записи Амброза.

Я сказал, что события начались прозаично, но это не совсем точно. Они казались обыденными лишь в сравнении с теми событиями, что происходили затем в окрестностях дома и в Биллингтонском лесу. Казалось бы, эпизодические и не связанные между собой, все они на самом деле были неотъемлемыми частями одного целого, безотносительно времени и места действия. Уже изначально было ясно, что все это не к добру. Я сразу же обнаружил у своего кузена признаки начинающейся шизофрении или того, что мне тогда казалось шизофренией, но позднее я стал бояться, что это нечто куда более страшное.

Эти странности в поведении Амброза очень затруднили мои собственные исследования, так как с одной стороны это было приняло формы дружеского сотрудничества, а с другой – тайной и настороженной враждебности. Человек, написавший мне столь неистовое письмо, молившее о разрешении проблем, в которых увяз, несомненно нуждался в помощи. Но человек, встретивший меня в Аркхэме в ответ на мое телеграфное сообщение о прибытии, был холодным, осторожным и очень скрытным; к своим нуждам он относился пренебрежительно и с самого начала явно желал, чтобы срок моего пребывания ограничился двумя неделями, не более, а по возможности – и еще меньше. Он был учтив и даже приветлив, но были в нем странная скрытность и некая отчужденность, которые так не вязались с полученными мною торопливыми каракулями.

– Когда пришла твоя телеграмма, я понял, что ты не получил мое второе письмо, – сказал он мне при встрече на станции в Аркхэме.

– Да, я его не получал.

Он пожал плечами и заметил только, что написал второе письмо, в котором успокаивал меня относительно предыдущего. После этого вступления он выразил желание самостоятельно без моей помощи разрешить свои трудности, добавив все же, что был счастлив, что я приехал.

Меня не покидало ощущение, что все сказанное им лишь отчасти является правдой. Он явно верил в то, что говорил мне, но я-то сомневался в его искренности. Я выразил удовлетворение тем, что груз проблем, вынудивших его написать мне, кажется, больше не давит на него. Это, казалось, его успокоило, он стал более собранным и даже сделал несколько замечаний касательно местности вокруг Эйлсбери Пайк. Я не предполагал, что он уже так долго находится в Массачусетсе, чтобы успеть близко познакомиться с настоящим и прошлым этого района. Район, кстати, весьма необычен. Он значительно древнее многих других обжитых районов Новой Англии. Аркхэм с его старинными двускатными крышами и портальными парадными домов, его более поздними, но не менее привлекательными строениями в георгианском и античном стиле, протянувшимися вдоль сумрачных и тенистых улиц, представляет собой настоящую Мекку для ученых, интересующихся архитектурой. Здесь же встречаются такие заброшенные местности, как Данвич, отмеченный печатью упадка и вырождения. А чуть дальше расположен злополучный портовый город Иннсмут, откуда проистекает множество глухих и официально пресекаемых слухов об убийствах, загадочных исчезновениях людей, таинственных древних культах и преступлениях, о которых лучше вообще не упоминать.

Наконец мы добрались до дома. Он нисколько не изменился с того времени, когда я видел его в последний раз – что-то около двух десятков лет тому назад. Действительно, он здорово сохранился – он выглядел так всегда, сколько я себя помню. Опустошительное время, похоже, не коснулось этого дома, в отличие от сотен других домов, которым досталось гораздо больше в борьбе с годами и запустением. Амброз только обновил цвет фасада и обстановку внутри, не допуская излишних переделок. Храня достоинство прошлого века, дом красовался своими четырьмя высокими квадратными колоннами, встроенными в наружную стену, и квадратной центральной дверью, окруженной тем, что можно было назвать не иначе как своего рода архитектурным совершенством. Внутренняя обстановка дома полностью соответствовала его внешности – личные вкусы Амброза не допустили серьезных нововведений.

Я повсюду находил свидетельства того, что мой друг занят генеалогическими изысканиями; в кабинете были разложены пожелтевшие бумаги и старинные тома, которые он брал для работы с полок, заставленных книгами.

Как только мы вошли в кабинет, я отметил еще один из тех странных фактов, что позднее появились в избытке. Амброз бросил непроизвольный взгляд, в котором читалось опасение и ожидание, на окно в свинцовом переплете, сооруженное высоко в стене. Когда он отвел глаза, я увидел в них совсем другие чувства – облегчение и разочарование. В этом было нечто жуткое. Я ничего не сказал, однако рассудил, что через какое-то время к Амброзу вернется то состояние, в котором он был, когда писал мне.

Этот момент наступил быстрее, чем я ожидал.

Мы провели вечер за ничего не значащей беседой. Вскоре я заметил, что Амброз очень устал и прилагает некоторые усилия, чтобы не заснуть. Я выручил его, сославшись на собственную усталость, и отправился в свою комнату, которую он наскоро показал мне по прибытии. Однако мне совсем не хотелось спать, поэтому я не лег, а некоторое время просидел над книгой. Только после того как захваченная с собою книга почти перестала интересовать меня, я погасил лампу. И тут я понял, что мне будет чрезвычайно непросто привыкнуть к такому освещению, при котором вынужден был жить мой несчастный кузен. Вероятно, с час или более того я вглядывался в темноту, которая была вовсе не кромешной по той причине, что тускло сиявшая луна слегка озаряла комнату.

Я успел наполовину раздеться, когда вдруг услышал крик. Мы с кузеном были в доме одни, и я знал, что он более никого не ожидает. Значит, кричал он сам или же какой-то незваный пришелец. Без колебаний покинув комнату, я побежал в зал и увидел облаченную в белое фигуру, спускавшуюся по лестнице.

В этот момент опять раздался крик – отчетливый, бессмысленный и громкий:

– Иэ! Шуб-Ниггурат. Иэ! Ньярлатхотеп!

Это был мой кузен Амброз; несомненно, он бродил во сне. Я схватил его осторожно, но крепко, намереваясь отвести в постель, но он принялся сопротивляться с неожиданной энергией. Отпустив его, я последовал за ним, но, когда увидал, что он собирается выйти из дома в ночь, снова вцепился в него и попытался вернуть. Он опять воспротивился, причем с такой силой, что я удивился почему он не проснулся во время этой схватки. Наконец, почти совсем обессилев, я все же заставил его подчиниться и повел назад – вверх по лестнице в его комнату, где он довольно послушно лег в постель. Мне было немного забавно и тревожно. Опасаясь, что он может встать снова, я еще некоторое время посидел у его постели, установленной в центре комнаты, которую некогда занимал наш прапрадед Элайджа. Сидя напротив окна, я время от времени глядел в него, с любопытством наблюдая за свечением, через неравные интервалы возникавшим над лесом. Казалось, оно исходило из конической крыши старой каменной башни, стоявшей в пределах видимости по эту сторону дома. Я предположил, что это происходит благодаря свойствам некоторых камней отражать лунный свет.

В конце концов, я покинул комнату моего кузена и вернулся к себе. Но уснуть мне все не удавалось. Это небольшое приключение с Амброзом взбудоражило меня. Я оставил двери в обе комнаты приоткрытыми, приготовившись, таким образом, к любым его дальнейшим вылазкам. Но он больше не вставал. Вместо этого послышалось бормотание, в котором я ничего не понял. Чтобы разобрать его слова, я вылез из кровати и в лунном свете, не зажигая лампы, двинулся на ощупь по коридору. Большая часть того, что он говорил, была лишена всякого смысла, но там звучали и отдельные четкие фразы – четкие, конечно, только в той степени, в какой они были похожи на фразы. Их было немного, всего семь предложений, каждое из которых звучало примерно раз в пять минут, наполненных бормотанием, метаньями и мычаньем, пока мой кузен ворочался с боку на бок. Я разобрал их, насколько мог, а позднее, когда лучше понял сказанное, внес поправки. Вот что бормотал мой кузен Амброз:

«Чтобы угодить Йог-Сототу, подожди, пока Солнце будет в пятом доме, а Сатурн – в третьем, а затем сотвори пентаграмму из огня, трижды сказав девятый стих. Стих этот повторяй на каждом распятии в конце Дня Всех Святых, и тогда это создание будет ждать во Внешнем Пространстве за воротами, у которых Йог-Сотот состоит стражем».

«Он владеет знанием; ему ведомо, где проходили к нам Властители Древности и в каком месте они прорвутся вновь».

«Прошлое, настоящее, будущее – все едино в нем».

«Обвиняемый Биллингтон отрицал, что он является причиной этих звуков, вследствие чего последовали сразу великое хихиканье и смех, которые, к счастью для него, только ему и были слышны».

«Ах, ах! – запах! Запах! Ай! Ай! Ньярлатхотеп!»

«То не мертво, что вечность охраняет, смерть вместе с вечностью порою умирает».

«В своем доме в Р’лайхе – в своем огромном доме в Р’лайхе – он лежит не мертвый, но во сне…»

Эта несусветная чушь сменилась полной тишиной, в которой вскоре послышалось ритмичное дыхание моего кузена, и я понял, что он наконец глубоко заснул.

Итак, мои первые несколько часов в доме Биллингтона были наполнены различными противоречивыми впечатлениями.

Я с трудом записал то, что разобрал, и отправился спать, оставив на всякий случай двери наших комнат открытыми. Проснулся в испуге от торопливого хлопка двери, и обнаружил, что кузен стоит около моей постели. Рука его была протянута, будто он собирался разбудить меня.

– Амброз, – воскликнул я, – что это значит?

Его била дрожь, а голос его срывался:

– Ты слышишь? – спросил он, потрясенный.

– Слышу – что?

– Слушай!

Я повиновался.

– Что ты слышишь?

– Ветер играет в деревьях.

Он горько рассмеялся.

– Ветер бормочет Их голосами, а земля бредит Их снами. Ветер, как же! И ничего больше?

– Только ветер, – твердо ответил я. – Тебе ночью снились кошмары, Амброз?

– Нет, нет! – ответил он надтреснутым голосом. – Не ночью, а в самом начале. А потом все прекратилось, вернее – что-то прекратило – и я был счастлив.

Я-то знал, что именно положило конец его кошмарам, но, конечно, ничего не сказал.

Он сел на постель, мягко положив руку мне на плечо.

– Стивен, я рад, что ты здесь. Но если иногда я буду говорить тебе отнюдь не радостные вещи, не верь. Мне кажется, бывают моменты, когда я сам не свой.

– Ты слишком много работал.

– Возможно.

Он поднял голову, и теперь, в смутном лунном свете, я увидел, как вытянулось его лицо; он снова слушал.

– Нет, нет, – сказал он. – Это не ветер в деревьях, и даже не ветер среди звезд, это нечто гораздо более далекое – нечто извне, Стивен. Неужели ты не слышишь?

– Я ничего не слышу, – ответил я мягко. – И, возможно, если ты заснешь, то тоже ничего не услышишь.

– Не во сне дело, – сказал он загадочным шепотом, словно боясь, что кто-то может нас услыхать. – Во сне бывает еще хуже.

Я выбрался из постели, подошел к окну и открыл его.

– Подойди и послушай, – сказал я.

Он подошел ко мне и облокотился о подоконник.

– Ветер в деревьях. И больше ничего.

Он вздохнул.

– Я расскажу тебе обо всем завтра, если смогу.

– Расскажешь, когда захочешь. Но почему не сейчас, когда тебе этого хочется?

– Сейчас?

Он в явном замешательстве оглянулся.

– Сейчас? – повторил он хрипло.

И продолжил:

– Что  делал Элайджа в башне? О чем он молил камни? Как он призывал к холмам? Я не знаю, как. И кто затаился за порогом, и что есть порог?

В завершение этого странного потока вдруг хлынувших вопросов он испытующе глянул мне в глаза и, мотая головой, добавил:

– И ты не знаешь. Никто не знает. Но что-то здесь происходит. И, говорю как перед Господом, я боюсь, что принес это что-то в наш мир при помощи моего разума, сам о том не зная.

Затем он резко повернулся и с коротким: «Спокойной ночи, Стивен» скрылся в своей комнате, плотно прикрыв дверь. Я постоял еще несколько мгновений у открытого окна. Действительно ли это был ветер, или чей-то голос доносился из леса? Эксцентричная выходка моего кузена потрясла меня, заставила почти усомниться в собственных ощущениях. И вдруг, стоя там, под свежим ветром, дующим из окна, я почувствовал, как на меня накатывают волны черного зла, рвущегося из глубины этого плененного лесом дома, зла такого насыщенного и всепроникающего, что оно поднимало с самого дна души дикое отчаяние и отвращение.

Это было не фантазией, но осязаемой реальностью, поскольку свежий воздух, втекавший в открытое окно, отчетливо контрастировал с облаком зла, ужаса и мерзости, растекающимся по комнате. Я чувствовал, как зло струится из стен, словно невидимый туман. Я бросился от окна в зал – там было то же самое; спустился по лестнице в темноту, но ничего не изменилось – везде, во всем этом старом доме гнездилось враждебное и ужасное зло, и именно оно, без сомнения, так действовало на моего кузена. Мне потребовались огромные усилия, чтобы отбросить охватившее меня чувство угнетения и отчаяния, пришлось напрячь всю свою волю, чтобы оттолкнуть всепроникающий ужас, исходивший от стен; это была борьба против чего-то невидимого и могущественного.

Вернувшись в свою комнату, я понял, что не решусь спать, чтобы во сне не стать добычей коварных флюидов, заражающих все окружающее, и уже заразивших этот старинный дом и его нового обитателя, моего кузена Амброза. Поэтому я не спал, а лишь дремал. Прошло примерно полчаса – и ощущение гнездящегося зла, ужаса и отвращения ослабло, а затем исчезло, так же внезапно, как и появилось. Но к тому времени я успел достаточно отдохнуть и уже не старался уснуть. Я встал, оделся и спустился вниз. Амброза там еще не было и у меня появилась возможность просмотреть некоторые бумаги в кабинете.

Это были в основном выписки из газет, касающиеся любопытных случаев – в частности, некоторые материалы об Элайдже, заметки поры юности Америки, в которых повествовалось о жизни человека, называвшегося Ричардом Биллингхемом или Боллингхеном и обозначенного в записях моего кузена как «Р. Биллингтон»; здесь же лежали вырезки из свежей газеты с сообщениями об исчезновении двух человек в окрестностях Данвича, о чем я читал в бостонской прессе перед приездом в Аркхэм. У меня не было времени пересмотреть все бумаги – послышались шаги Амброза.

– Я вижу, ты уже встал, Стивен. Я приготовлю кофе и тосты. Тут где-то должна быть свежая газета из Аркхэма. Ты знаешь, я редко выезжаю в город, и, с другой стороны, просто не могу столько платить разносчику газет лишь из-за того, что он не желает тащиться на велосипеде в дом…

Он резко замолчал.

– Договаривай, Амброз! – потребовал я.

– В дом с такой репутацией.

– О да.

– Ты знал об этом?

– Кое-что слышал.

Одно мгновение он стоял, глядя на меня и как бы решая терзавшую его дилемму: у него было нечто, о чем он очень хотел рассказать мне, но боялся или по необъяснимым причинам не находил в себе решимости изложить все. Потом он повернулся и покинул кабинет.

Куда больше, чем свежая газета (двухнедельной давности) и другие бумаги, в настоящий момент меня интересовало его отношение к окну со свинцовым переплетом. По каким-то причинам мой кузен боялся окна и одновременно получал от него удовольствие. Амброз словно бы раздваивался: один человек в нем страшился окна, а другой – радовался.

Я рассматривал окно под разными углами. Конечно, рисунок был совершенно уникальным: радиально расходящиеся концентрические кольца с фрагментами разноцветных стекол затененных пастельных тонов, кроме нескольких прозрачных в центральном круге. Подобных окон, насколько я знаю, нет ни в знаменитых европейских соборах, ни в американских готических церквях. Окно поражало необычайно гармоничной окраской стекол. Их цвета, казалось, перетекали из одного в другой: различные оттенки голубого, желтого, зеленого и лилового были очень яркими во внешних частях колец и очень темными, почти черными ближе к центру. Цвет как бы линял, прояснялся к внешнему краю, и цвета так славно переливались, что стоило вглядеться, как создавалась иллюзия, будто они движутся – одновременно разбегаются и струятся.

Но не это, очевидно, смущало моего кузена. Амброз, как и я, наверняка смог сам разобраться в световых эффектах стекол и свинцовых колец. Подобные феномены поддаются научному объяснению. Но, продолжая всматриваться в это прелюбопытное окно, я постепенно начинал видеть нечто такое, что вряд ли под силу обычному рациональному толкованию. Это было некое изображение – какой-то образ или портрет, – который появлялся в окне неожиданно, без всякого предупреждения – он словно бы вырастал в окне.

Я сразу же понял, что это не может быть хитростью освещения, поскольку обращенное на запад окно в этот час находилось в тени. Вскарабкавшись на книжный шкаф, я довольно быстро удостоверился в том, что возле окна нет ничего, что могло бы отражать свет. Я решил проверить окно при более благоприятных условиях, когда оно будет освещено луной или солнцем.

Кузен объявил из кухни, что завтрак готов, и я прервал свои наблюдения, зная, что у меня будет достаточно времени для завершения любого исследования, тем более, что я не собирался возвращаться в Бостон до тех пор, пока не выясню, что же так сильно волнует Амброза.

– Я вижу, ты изрядно порылся в старых легендах об Элайдже Биллингтоне, – сказал я с подчеркнутой прямотой, садясь за стол.

Он кивнул:

– Ты знаешь мое увлечение антиквариатом и генеалогическими изысканиями. Можешь добавить что-нибудь?

– К твоим исследованиям? – Я покачал головой. – Боюсь, что нет. Хотя, может быть, документы мне что-нибудь подскажут. Ты не станешь возражать, если я взгляну на них?

Он колебался. Конечно, ему хотелось возразить, но он не мог отказать мне, зная, что я их уже видел.

– О, ты можешь просмотреть все, что я изучаю, – сказал он беззаботно. – Я многого там не могу разобрать.

Он отхлебнул кофе, задумчиво глядя на меня.

– На самом деле, Стивен, я уже покончил с этим занятием, но так и не понял, что тут к чему. Но у меня есть странное чувство, что загадочные и ужасные события, которые здесь случаются, можно предотвратить, если знать как.

– Какие события?

– Я не знаю.

– Ты говоришь загадками, Амброз.

– Да! – почти выкрикнул он. – Вся эта история – сплошная загадка. Это целый клубок загадок, и я не могу найти в нем ни начала, ни конца. Я думал, что все началось с Элайджи, но больше я так не думаю. И как это закончится, я не знаю.

– Поэтому ты обратился ко мне?

Я был рад видеть перед собой того кузена, который говорил со мной ночью в моей комнате.

Он кивнул.

– Тогда мне лучше узнать все, что ты сделал.

Он забыл о завтраке и начал говорить. Выходило сумбурно, но вскоре я вкратце узнал о том, что случилось после его прибытия. Он не рассказывал ничего о своих подозрениях, не было и простого описания событий. Он то суммировал впечатления, то перечислял обнаруженные им бумаги: дневник Лебена, публикации, рассказывающие о сложных взаимоотношениях Элайджи с жителями Аркхэма сто с лишним лет тому назад; статьи преподобного Уорда Филлипса и так далее. «Все это необходимо прочитать», – говорил он. И с каждым дополнительным фактом, который он сообщал мне, я все сильнее укреплялся в неприятном убеждении, что мой кузен Амброз попал в какую-то ловушку. Я, как мог, старался успокоить его, убеждал съесть завтрак и прекратить занимать все свое время этой загадкой, чтобы не стать жертвой наваждения.

Сразу же после завтрака я решил прочитать все, что Амброзу удалось найти. На это мне потребовалось более часа. Здесь действительно был налицо «клубок загадок», как выразился кузен, но из странных разрозненных фактов, представленных в этих документах, вполне можно было сделать определенные умозаключения.

Первое, от чего нельзя было отмахнуться: Элайджа Биллингтон (а до него – Ричард Биллингтон) занимался неким секретным делом, суть которого не ясна из имеющихся свидетельств. Возможно, он занимался чем-то дурным, но, допуская это, необходимо помнить о суеверии провинциальных свидетелей, о наветах сельских кумушек и о живучести слухов и легенд, чересчур преувеличивающих какое-нибудь тривиальное событие. Из этих слухов было ясно, что Элайджу Биллингтона не любили и даже сильно боялись, хотя толки вокруг «звуков», доносящихся из леса по ночам, не получали подтверждения. В то же время Уорд Филлипс, обозреватель Джон Дравен и, вероятно, третий из тех, кто откликнулся на приглашение Элайджи Биллингтона – разносчик Уэстрипп, не были провинциалами. Наконец, двое из этих джентльменов определенно верили, что то, чем занимается Элайджа, – дурно по самой своей природе.

Каковы же их аргументы в споре с Элайджей? И, кстати, существенная подробность – насколько и чем именно были заинтересованы эти господа? Можно резюмировать вкратце. Вблизи Биллингтонского леса раздавались необъяснимые «звуки», напоминавшие «крики» или «вопли» «каких-то животных». Главный оппонент Биллингтона, Джон Дравен, исчез при обстоятельствах, сопутствующих и другим исчезновениям людей в этой округе; да и тело его нашли в похожих условиях. Стало быть, имели место различные исчезновения людей, и тела пропавших находили через значительное время, то есть смерть наступала незадолго до их обнаружения. Между пропажей людей и появлением трупов проходили недели и месяцы. И никаких объяснений этому не было. Дравен оставил изобличающую записку с предположением, будто Элайджа «подмешал что-то в пищу» троим прибывшим к нему мужчинам; и не только для воздействия на их память, но и чтобы вызвать Дравена назад к себе или, по крайней мере, лишить его способности ослушаться приглашения, когда оно прозвучит. А значит, троица действительно что-то видела. Но с юридической точки зрения это не было доказательством.

В то время все слишком явно свидетельствовало против Элайджи Биллингтона. Однако его горячие заявления и яростный отпор любым обвинениям противников решительно противоречили очевидным фактам. А их было достаточно – поразительных, даже пугающих. Они вызывали тревогу и отвратительные подозрения.

Начать со слов Элайджи Биллингтона, написанных в ответ на рецензию Джона Дравена, посвященную книге преподобного Уорда Филлипса «Магические чудеса в Новоанглийском Ханаане»: «…некоторые вещи лучше оставлять в покое, а не обсуждать публично». Вероятно, Элайджа Биллингтон знал, о чем он писал, как остроумно заметил преподобный Уорд Филлипс. Если это так, то редкие записи в дневнике мальчика Лебена приобретали дополнительное значение. Из дневника следовало, что события в лесу происходили не без содействия Элайджи Биллингтона. И вряд ли это контрабанда, как думал кузен. Глупо соединять контрабанду со «звуками», описанными и в газетах Аркхэма, и в дневнике юного Лебена. Нет, это что-то вовсе невероятное. Возникала пугающая параллель между одной из записей мальчика и кое-чем из моего собственного опыта, приобретенного за последние двадцать четыре часа. Мальчик писал, что обнаружил своего индейского сотоварища Квамиса на камнях произносящего вслух на своем языке слова вроде «Нарлато» или «Нарлотеп». Предыдущей ночью я слышал, как мой кузен в сомнамбулическом состоянии выкрикивал: «Иэ! Ньярлатхотеп!» В том, что это одни и те же слова, я не сомневался.

Следовало бы также обратить внимание на молитвенную позу индейца. Но, впрочем, аборигены готовы поклоняться всему, что им непонятно; это равно справедливо и для американских индейцев, и для африканских негров, которые объектом поклонения могут выбрать даже фонограф, поскольку он совершенно недоступен их пониманию.

Не все было ясно с дневником. Я подозревал, что отсутствующие в нем страницы относились к тому моменту, когда трое исследователей явилось к Элайдже Биллингтону. И если мальчик что-то увидел и описал в дневнике, его отец мог обнаружить эти записи и уничтожить их. Хотя, вероятнее всего, Элайджа уничтожил бы весь дневник целиком. Если он действительно занимался какими-то нечестивыми делами в лесу, то записи его сына могли стать обличительным документом. Ведь довольно много подобных записей встречается и после исчезнувших страниц. Возможно, Элайджа вырвал эти опасные страницы, полагая, что записанное мальчиком ранее не может служить каким-либо доказательством, и вернул ему тетрадь, потребовав больше не писать на подобные темы. Это показалось мне правдоподобным объяснением, напрямую связанным с тем фактом, что дневник оставлен для того, кто его найдет, – наиболее выразительные записи не появились бы в нем, если бы отец вырвал все те страницы, которые ему не нравились.

Однако самые загадочные факты содержались в цитате из таинственного документа, озаглавленного «О дьявольских заклинаниях, сотворенных в Новой Англии демонами в нечеловеческом обличье»: «… некий Ричард Биллингтон, наученный частью Дьявольскими Книгами, а частью богопротивным Кудесником, выходцем из диких индейцев… заложил в лесах великое Каменное Кольцо, Место Дагона, внутри которого творит молитвы дьяволу и совершает магические обряды, противные Священному Писанию… он был подвержен великому страху от некой твари, которую сам же вызвал с небес в ночи. И в нынешнем году в лесах около Камней Ричарда Биллингтона свершилось семь убийств…» Этот пассаж наводил на жуткие мысли по двум невероятным причинам. Миновало почти два столетия. Но ничего не изменилось – так схожи были события времен Элайджи Биллингтона и нынешнего времени. Так же существовало «Каменное Кольцо», и совершались те же таинственные убийства. Мне эти параллели не казались простыми совпадениями, даже если сделать скидку на случайности и чрезвычайно запутанные обстоятельства.

Но если это не совпадения – тогда что?

Сохранился перечень инструкций Элайджи Биллингтона, который умолял Амброза Деворта и любого другого наследника «не призывать к холмам». Проводя параллель, приходилось вспомнить о той «Твари, которую он сам же вызвал с небес в ночи». Для совпадения это было слишком невероятно. Ключ есть, однако инструкции Элайджи остались непостижимыми; он подчеркивал, что «суть» этих правил обнаружится в книгах, оставленных в доме, называемом домом Биллингтона, то есть здесь, в этих стенах, возможно, в этом самом кабинете.

Решение проблемы во многом зависело от того, как к ней подойти. Если допустить тот факт, что Элайджа занимается тем, о чем не должен знать никто, кроме индейца Квамиса, можно прийти к заключению, что Биллингтон каким-то образом устранил Джона Дравена. Занятия Элайджи, стало быть, носили незаконный характер. Более того, некоторые обстоятельства этой смерти порождали многочисленные предположения не только об Элайдже, но и о тех методах, какими была обставлена кончина Дравена, похожая на аналогичные убийства в Данвиче. А если предположить, что Элайджа ухитрился устранить Дравена, то логично рассудить, что он приложил руку и к другим убийствам. Почерк тот же.

Но такие рассуждения и предположения требовали от меня, чтобы не зайти в тупик, забыть все, во что я раньше верил, и посмотреть на все по-новому. Ведь если Ричард Биллингтон действительно вызывал ночью некую «Тварь» с небес, то что это было? Никакая такая «тварь» не была известна науке, если только не предположить невероятное: ныне вымершие птеродактили еще существовали два века назад. Но это было бы самым нелепым из объяснений – ведь наука уже описала птеродактиля; и ученым не была известна никакая другая летающая «Тварь». Правда, нигде не указано, что «Тварь» летала. Но тогда как же она прибывала с неба, если не по воздуху? Я затряс головой в замешательстве, а мой кузен, войдя в кабинет, как-то натянуто улыбнулся.

– Это и для тебя чересчур, Стивен?

– Если думать обо всем этом слишком много, то да. Но в инструкциях, составленных Элайджой, указано, что ключ можно найти в книгах на этих полках. Ты проглядывал их?

– В каких книгах, Стивен? Там нет ни одной разгадки…

– Из упрямства я не соглашусь с тобой. Разгадок несколько. Ньярлатхотеп или Нарлатоп, или как ты там его называл… Йог-Сотот или Йогга-Сотеф – как тебе больше нравится величать его. Имена встречаются в дневнике Лебена, в бессвязном перечислении мисс Бишоп, в письмах Джонатана Бишопа – и наверняка встретятся в этих старинных книгах, которые мы просто обязаны прочесть.

Я вновь вернулся к письмам Бишопа, которые Амброз присоединил к своим бумагам. Была еще одна тревожная параллель, о которой я, не желая быть жестоким, не хотел говорить Амброзу, поскольку он и так выглядел нездоровым и опустошенным; но невозможно было умолчать о том, что некто, шпионивший за Джонатаном Бишопом, исчез таким же образом, как и Джон Дравен, рискованно вмешавшийся в дела Элайджи Биллингтона. Более того, нельзя умолчать о том, что люди, о которых писал Джонатан Бишоп, действительно исчезли, как сообщалось в газетах, и это невозможно было оспорить.

– Если даже так, – сказал мой кузен Амброз, когда я снова поднял на него глаза, – то я не знаю, с чего начать. Все эти книги безумно стары, а многие из них трудно читать.

– Неважно. Времени достаточно. Нам некуда торопиться.

Это его ободрило, и он уже начал было склонялся к тому, чтобы продолжить разговор, как вдруг постучали в большую парадную дверь и он встал, чтобы открыть. Я услышал, что кузен кого-то впустил, и поторопился убрать с глаз документы, которые читал. Но он не стал приглашать визитеров (их было двое) в кабинет, а после получасового отсутствия, проводив их, вернулся один.

– Приходили окружные чиновники, – объяснил Амброз. – Они расследуют эти убийства в районе Данвича. Это ужасно, я понимаю; если они и остальных нашли в том же виде, что и первого, то ни один закоулок здесь не оставят без внимания.

Я напомнил ему, что Данвич – отчаянная глухомань.

– Но почему они пришли с расспросами именно к тебе, Амброз?

– Видимо, из-за слухов о звуках – «воплях», как один сказал. Их слышали некоторые жители. К тому же мы не так далеко от места, где пропал Осборн. Они думают, что я мог слышать что-нибудь.

– Но ты, разумеется, не слышал.

– Конечно, нет.

Зловещие совпадения прошлых и нынешних событий, казалось, не занимали его, а если и занимали, то он не подавал виду. Во всяком случае, он не акцентировал на них свое внимание и сменил тему. Я предложил совершить прогулку перед ленчем, утверждая, что свежий воздух пойдет ему на пользу. На это он с готовностью согласился.

Так мы и поступили. Дул холодный ветер, напоминая о том, что зима уже не за горами; обильно падали листья с древних деревьев; глядя на них, я вспомнил о том почтении, с которым к ним относились друиды. Но это впечатление, несомненно, было навеяно моими мыслями о каменном кольце около круглой башни. Именно к ней я вел окольным путем моего ничего не подозревавшего кузена: сам-то я бы ее и так обязательно посетил, а вот составил бы мне компанию Амброз – еще неизвестно.

Я выбрал этот окольный путь, избегая болотистых мест и намереваясь выйти к башне с юга, по высохшему руслу притока, который когда-то вел к Мискатонику. Кузен время от времени отмечал возраст деревьев и неоднократно говорил, что нигде не видно ни единого пенька с отметинами пилы или топора. Я так и не понял, чего в его голосе было больше – гордости или сомнения. Я сказал, что эти старые дубы сродни деревьям друидов, и он бросил быстрый взгляд на меня. Кузен хотел знать, что мне известно о друидах. Я ответил, что знаю сравнительно мало. А задумывался ли я когда-нибудь над тем, что есть нечто основополагающее, связывающее многие древние религии и религиозные верования, в том числе и друидическое? Это не занимало меня – я так ему и сказал. Мифотворчество, конечно, везде было в основном одинаковым – все вырастало из страха или из любопытства перед неизвестностью, а мифотворцы среди нас были всегда; но надо различать простое мифотворчество и религиозное верование: суеверия и легенды, с одной стороны, и верования и принципы этики и морали – с другой. На это он ничего не ответил.

Некоторое время мы шли молча, а затем, как только вышли к высохшему руслу, произошли любопытные события.

– Ага! – сказал он грубым голосом, не похожим на его собственный. – Вот мы и у Мисквамакуса.

– Что? – спросил я, глядя на него с изумлением.

Он посмотрел на меня, но его глаза, казалось, глядели мимо. Он явно смешался.

– Что? Что это было, Стивен?

– Как ты назвал этот приток?

Он покачал головой.

– Понятия не имею.

– Но ты только что произнес название.

– Как? Это невозможно. Я даже не знаю, что у него было название.

Он казалось, был по-настоящему удивлен и даже рассержен. Видя это, я не стал настаивать. Я сказал, что, возможно, не расслышал или, может быть, у меня разыгралось воображение, но он только что дал имя этому высохшему притоку, и звучало оно почти как имя того «Кудесника», того старого «колдуна», который исчез последним и выпустил «Тварь», наказавшую Ричарда Биллингтона.

Это подействовало на меня неприятно. Мне уже были знакомы некоторые намеки на то, что проблемы моего кузена по своей природе гораздо глубже и сложнее, чем он или я можем представить. И последнее случайное проявление этой природы могло превратить предположения в убеждения. Но у меня пока было слишком мало опыта в этой области.

Воздерживаясь от дальнейшего обмена мнениями, мы легко проделали путь по высохшему руслу притока и, наконец, продрались через подлесок к острову из гравия и песка, где камни выступали грубым кругом возле башни. Мой кузен говорил об этих камнях как о друидических, но с первого взгляда они не показались мне таковыми, поскольку ни на одном из них не было таких отчетливых рисунков, как, например, в Стоунхендже. И еще – каменное кольцо, теперь частью разрушенное и размытое, частью занесенное илом, явно было творением человеческих рук – не просто какой-то конструкцией, но обрамлением башни.

Затем я стал разглядывать башню, не торопясь вступить в круг выщербленных камней. И тут меня осенило. Если когда-то башня представлялась мне реликтом, чей возраст теряется в дымке прошлого, то теперь я мгновенно уверился: в ней есть что-то вневременное. Это квадратное, по-своему грозное сооружение окружало облако почти враждебности, оно было глухо ко времени, да притом еще все сопровождал слабый, но гнетущий запахом тления.

Однако я двинулся к башне, воображая ее новой, тем более что это не составляло большого труда. Я был знаком с ее внешним видом, очень хорошо знаком, но хотелось постоять внутри, изучая изображения, идущие вдоль каменной лестницы, а также фигуры или рисунки на большом камне, который мой кузен выломал из крыши. Сразу же стало ясно, что рисунок, высеченный вдоль лестницы, – точная копия рисунка в окне со свинцовым переплетом, только в миниатюре. Вместе с тем, изображение на выломанном камне оказалось странным антиподом: звезда противостояла кругу, ромб и языки пламени (или что они там представляют) противостояли радиальным линиям окна. Я уже собирался объявить о сходстве рисунков, когда в дверях появился мой кузен и что-то в его голосе заставило меня промолчать.

– Ты нашел что-нибудь?

В его вопросе отчетливо звучала враждебность. Я мгновенно почувствовал, что мой кузен стал опять тем человеком, который встречал меня на станции в Аркхэме и так явно желал моего возвращения в Бостон. Мне сразу пришел на ум вопрос: в какой степени приближение к башне влияет на его настроение? Но я ничего не сказал и лишь заметил, что башня кажется очень старой, а рисунки – очень примитивными, но «без значения». И хотя взгляд кузена был мрачным и тяжелым, казалось, он был удовлетворен. Отступив за порог, он заявил, что пора возвращаться домой, скоро время ленча и он не хотел бы слишком задерживаться с его приготовлением.

Я как должно отреагировал на это новое настроение Амброза и пошел вслед за ним с полной готовностью, весело болтая о его кулинарных талантах и намекая, что ему следует питаться полноценно и вкусно, хотя хлопоты у плиты, наверное, могут быть утомительными. И когда мы оказались в пределах видимости дома Биллингтона, я начал убеждать кузена поехать в Аркхэм и поесть в каком-нибудь ресторане.

Он довольно легко согласился, хотя я на это вовсе не надеялся, и вскоре мы уже катили вдоль Эйлсбери-Пайк к древнему, населенному призраками городу, где я намеревался покинуть моего спутника, чтобы заглянуть в библиотеку Мискатоникского университета и проверить, насколько точны догадки кузена насчет газетной оппозиции Элайдже.

Такая возможность представилась быстрее, чем я ожидал, поскольку сразу же после обеда Амброз вспомнил о некоторых поручениях, которые он должен был выполнить. Он предложил мне сопровождать его, но я уклонился, сказав, что хотел бы задержаться в библиотеке и засвидетельствовать свое почтение доктору Эрмитейджу Харперу, с которым я встречался год назад на конференции в Бостоне. Убедившись, что Амброзу на его дела потребуется не меньше часа, мы договорились через час встретиться на Колледж-Стрит, у входа в университетский двор.

Доктор Харпер, отойдя от активной деятельности, поселился на втором этаже здания, в котором располагалась Мискатоникская библиотека, и всегда был готов предоставить свои услуги библиофилам и исследователям истории Массачусетса, в которой он слыл признанным авторитетом. Этот почтенный джентльмен семидесяти с лишним лет имел аккуратно подстриженные седые усы, бородку клинышком а-ля Ван Дейк и внимательные темные глаза. Хотя у нас с ним были только две случайные беседы, причем последняя – почти год тому назад, он после секундного колебания узнал меня и, казалось, обрадовался, тут же сообщив, что он изучает книгу одного нашего соотечественника со Среднего Запада, чьи произведения ему рекомендовали, и находит ее расплывчатой, но очаровательной.

– Конечно, до Торо ему далеко, – сказал он, мягко улыбаясь, и позволил мне посмотреть на книгу, которую только что отложил. Это был Шервуд Андерсон – «Уайнсбург, Огайо».

– Что привело вас в Аркхэм, мистер Бейтс? – спросил он, опускаясь на стул.

Я ответил, что приехал в гости к своему кузену Амброзу Деворту, но, заметив, что это имя ничего моему собеседнику не говорит, пояснил, что это мой кузен – наследник поместья Биллингтона.

– Биллингтоны – одна из древнейших семей в этой части Массачусетса, – произнес доктор Харпер бесстрастным тоном.

Я ответил, что мне это известно, но никто, кажется, не желает сказать ничего определенного об этой семье, хотя, как я сам смог удостовериться, она не пользуется уважением, причем издавна.

– Эсквайры, я полагаю, – сказал он. – У меня где-то есть описание гербов.

Я знал, что эсквайры. Но может ли доктор Харпер сообщить мне какие-нибудь подробности о Ричарде Биллингтоне или, что не менее интересно, об Элайдже Биллингтоне?

Старик улыбнулся, вокруг его глаз собрались морщины.

– О Ричарде есть несколько упоминаний в различных книгах – упоминаний, боюсь, не очень лестных. А все, что известно об Элайдже, появлялось в разделе хроники – на страницах тогдашних еженедельных газет.

Меня это не удовлетворило, что он и понял по выражению моего лица.

– Но вы все равно хотите прочесть, – продолжал он.

Я согласился: да, я прочту все, что напечатано. И добавил, что меня поразило сходство событий, связанных с именем Ричарда Биллингтона, и подобных же упоминаний об Элайдже. Оба, очевидно, были вовлечены в высшей степени подозрительные занятия.

Доктор Харпер посуровел. Некоторое время он молчал, словно в нем происходила внутренняя борьба: говорить или нет. Но наконец он начал говорить, взвешивая каждое слово. Да, он знает о легендах, что слагаются вокруг Биллингтонов и Биллингтонского леса; это действительно существенная часть истории Массачусетса, нечто вроде пережитка тех дней, когда существовало колдовство, хотя, если говорить о хронологии, надо отметить, что некоторые события датировались задним числом. Теперь, из нашего отдаления, трудно судить о степени правдивости этих причудливых легенд, сотворенных много лет тому назад; одно время в них верили, однако теперь почти все забыто. Факт остается фактом: Ричарда Биллингтона когда-то считали колдуном и чародеем; Элайджа Биллингтон заслужил себе такую же репутацию своими темными ночными делишками в лесу. Вполне естественно, что из таких корней вырастают соответствующие истории; они рождаются быстро, обрастают большим количеством подробностей, которые вскоре превращают истинную историю в пугающую фантасмагорию. Таким образом, здесь лишь слабый росток истины.

Он согласился, что с обоими Биллингтонами что-то было неладно. Глядя из сегодняшнего дня назад, через век и более, занятия Биллингтонов можно связать с колдовством, но не обязательно; они могли заниматься и какими-то другими обрядами, о которых он, Харпер, время от времени слышал, обрядами, характерными для глухой провинции, районов Данвича и Иннсмута. Можно предположить связь с друидическими верованиями, для которых было свойственно поклонение невидимым существам, живущим в деревьях, и тому подобное. Я спросил, не предполагает ли он, что Биллингтоны поклонялись дриадам или иным мифическим существам.

Нет, он не имел в виду дриад. Тут, скорее, странные и жуткие пережитки религий и культов, гораздо более древних, чем те, что нам известны. Сведения о них настолько незначительны, что серьезные исследователи обычно не занимались ими, и в результате они доставались на долю довольно посредственных ученых, более или менее интересующихся древними религиями и верованиями примитивных народов.

Следовательно, по его мнению, мои предки занимались каким-то загадочным и примитивным видом религии? Да, можно сказать и так. С большой степенью вероятности можно допустить, что религиозные обряды, отправляемые Ричардом и Элайджой Биллингтонами, включали человеческие жертвы, но наверняка утверждать ничего нельзя. И еще: и Ричард, и Элайджа скрылись; Ричард – неизвестно куда, Элайджа умер в Англии. Все россказни кумушек о том, что Ричард жив и поныне, по мнению доктора Харпера, нонсенс. Такие истории легко сочиняют и распространяют глупцы. Ричард и Элайджа живы постольку, поскольку род их продолжился в Амброзе Деворте и во мне самом. Авторы, придерживавшиеся противоположного мнения, стремились напугать читающую публику, поразить ее воображение. Однако доктор Харпер допускает, что существует и другой вид жизни, известный как психическая остаточность – накопление зла в тех местах, где оно процветало.

– Или добра? – спросил я.

–Давайте пока говорить о «силе», – ответил он, снова улыбнувшись. – Вполне возможно, что эта сила или своего рода насилие задержались в доме Биллингтона. Кстати, мистер Бейтс, возможно, вы что-то почувствовали на себе?

– Почувствовал.

Он был неприятно удивлен. Слегка вздрогнул, а потом еще раз попытался улыбнуться:

– В таком случае – что же я вам могу рассказать об этом?

– Наоборот. Прошу вас продолжать и позвольте, наконец, услышать объяснение. Я почувствовал, что дом напитан злом, и я не знаю, что с этим делать.

– Следовательно, там творилось зло. Возможно, именно то самое зло, что легло в основу историй о Ричарде и Элайдже Биллингтонах. Каковы его проявления, мистер Бейтс?

Мне нелегко было объяснить, поскольку мой опыт, изложенный словами, заключался только в страхе и ужасе – в реакции, которую я тогда не почувствовал, но которая выступила в рассказе о прошлом. Однако Харпер слушал напряженно и не прерывал, а в конце моего короткого описания несколько мгновений сидел глубоко задумавшись.

– А как реагирует на все мистер Деворт? – наконец спросил он.

– Именно это в первую очередь и привело меня сюда.

И я попытался осторожно описать замеченное мной раздвоение личности моего кузена, опуская, по возможности, детали, чтобы не заставить Амброза ждать.

Доктор Харпер слушал с напряженным вниманием, а когда я закончил, вновь погрузился в задумчивое молчание, прежде чем рискнул высказать мнение, что, очевидно, этот дом и этот лес «дурно влияют» на моего кузена. Ему бы пошло на пользу, если бы он на время съехал из этого дома, хотя бы на зиму. И тогда по нему сразу будет видно, как подействует переезд. Но вот куда бы ему отправиться?

Я сразу же ответил, что он может поехать ко мне в Бостон, но признался, что мне бы хотелось воспользоваться возможностью ознакомиться с некоторыми древними книгами в библиотеке Биллингтона. Если кузен согласится – на эту работу уйдет немало времени. И я очень сомневаюсь, что Амброз решится провести зиму в Бостоне. Доктор Харпер стал горячо убеждать меня, что для Амброза будет лучше ненадолго сменить местопребывание, особенно в свете последних Данвичских событий, не предвещающих ничего хорошего для этих окрестностей и их обитателей.

Я попрощался с доктором Харпером и вышел на улицу, чтобы там под осенним солнцем подождать Амброза, который явился вскоре после наступления назначенного часа. Он был угрюм, в дурном расположении духа. Только после того как мы выехали за город, он спросил, видел ли я доктора Харпера. Кузен не расспрашивал в подробностях о моем визите и, должно быть, обиделся, полагая, что я расскажу ему обо всем сам, – обиделся, если не сказать больше. Таким образом, весь путь до дома мы молчали.

Был поздний вечер, и мой кузен приступил к приготовлению вечерней трапезы, пока я занимался в библиотеке.

Я просматривал книги одну за другой в поисках хоть какого-нибудь упоминания или намека, чтобы при помощи этих ключевых слов найти подход к проблеме, с которой столкнулся Амброз. Многие книги оказались историческими или генеалогическими хрониками, посвященными округе и местным семьям. В основном это были достаточно традиционные издания, несомненно, субсидированные семейными кланами и разного рода организациями, и не представляли ничего интересного ни для кого, кроме специалистов по генеалогии. Однако попадались и другие, очень необычные книги, чрезвычайно потрепанные или заново переплетенные. Среди них некоторые были на латыни или со старым английским готическим шрифтом; а четыре – так и вообще транскрибированные (очевидно, не до конца, хотя исписаны до последней страницы). Именно в таких книгах я надеялся отыскать желаемое.

Сначала я подумал, что трудоемкая работа по расшифровке выполнена или Ричардом, или Элайджей Биллингтонами, но вскоре понял, что дело обстоит иначе, поскольку записи зачастую были очень неграмотными. Примечания, сделанные позднее, почти наверняка принадлежали Элайдже. Я не нашел никаких указаний на то, что хозяином манускриптов некогда являлся Ричард Биллингтон, но, судя по их возрасту, это было вполне возможно.

Я выбрал один из манускриптов – не такой толстый и тяжелый, как все остальные – и уселся, намереваясь тщательно его изучить. На гладкой коже переплета, по фактуре напоминающей человеческую, отсутствовало название. На листе, предшествующем тексту, значилось: «Аль Азиф – Книга Араба». Я быстро пролистал рукописный манускрипт и решил, что он составлен из разных текстов – латинских и греческих. На многих листах ясно были видны, что углы страниц загибали, встречались и пометки: «Бр. Музей», «Национальная библ.», «Уиденор.», «Унив. Буэнос-Айреса», «Сан-Маркос». Вскоре я понял, что эти записи указывают на источники и отсылают к известным музеям, библиотекам и университетам Лондона, Парижа, Кембриджа, Буэнос-Айреса и Лимы. Разные фрагменты текста были написаны разными почерками – ясно, что множество людей принимало участие в этой компиляции. Кто-то, возможно, сам Элайджа, старательно собирал по частям эту книгу и, очевидно, платил своим помощникам за посещение хранилищ, содержащих нужные редкости, и за их переписку, чтобы отобранные и переписанные страницы потом вставить в книгу. Но она явно не была завершена; и, видимо, тому, кто готовил манускрипт под переплет, пришлось немало потрудиться, чтобы найти связь между страницами, прибывшими со всего мира.

Пролистав страницы во второй раз, уже гораздо медленнее, я заметил одно из имен, связанных с событиями в лесу; эта страница была исписана очень мелким добросовестным почерком. Я повернул ее ближе к свету и прочитал:

«Никогда не надо думать, что человек – старший или самый последний Хозяин Земли; более того, не стоит думать, что величайшая часть жизни и материи существует сама по себе. Властители Древности были, есть и будут. Это нам ничего не известно о пространствах, но не им. Они путешествуют, спокойные и первородные, вне измерений и ни для кого не видимы. Йог-Сотот знает, где находятся их ворота, поскольку Йог-Сотот и есть эти ворота. Йог-Сотот есть ключ и страж ворот. Прошлое, настоящее и будущее – что было, есть и будет – все едино в Йог-Сототе. Он знает, где они прорывались в старину и где прорвутся во время оно, когда завершится цикл. Он знает, почему никто не может заметить Их, когда Они проходят. Иногда люди могут узнать об Их приближении по запаху, непереносимому для обоняния, как бы исходящему от ископаемых созданий. Но об Их облике никто судить не может, только о некоторых чертах, которые роднят Их с человечеством, поскольку Они ужасны для лицезрения, но трижды ужасны Они для породивших Их; есть еще Их потомки различного вида, очень непохожие обликом на человека и видом ужасные для взгляда и естества, и это есть Они. Они проходят невидимые, Они приходят в уединенные места, где Слова произнесены и обряды выкрикнуты во время Их праздников, которые хоть и сродни, но отличаются от праздников людей. Ветер бормочет Их голосами, Земля бредит Их снами. Они гнут леса. Они поднимают волны. Они сокрушают города – но ни лес, ни океан, ни города не зрят руки поражающей. Кадаф в холодной пустыне известен им, но кто из людей знает Кадаф? Лед покидает юг, а затонувшие острова Океана хранят камни, где запечатлена Их печать, но кто из запечатанной башни видел замороженный город, покрытый длинными гирляндами водорослей? Великий Ктулху, Их двоюродный брат, только он мог видеть Их, что во мраке. Человеческой расе будет известно о них только то, что ни отвратительны. Их руки на шеях людей всегда, с начала времени известного до конца времени известного, и никто не видит Их; а обитают Они везде, даже у вашего порога охраняемого. Йог-Сотот – ключ к тем воротам, где сферы встречаются. Человек правит теперь там, где они правили; скоро Они вновь будут править там, где человек правит. После лета есть зима, после зимы – лето. Они ждут терпеливо и безразлично – все равно здесь Они будут господствовать, и когда Они вернутся, никто не оспорит Их и все будет подвластно Им. Тех, кто знает об этих воротах, привлекут, чтобы открыть путь Им и чтоб служить Им, как Они пожелают, а те, кто открывают путь, не ведая, все узнают вскоре».

Далее следовал пропуск, а затем начиналась очередная страница. Но она была исписана другой рукой, и текст относился к другому источнику; эта запись была гораздо старше предыдущей, о чем свидетельствовали более желтая бумага и более архаичный текст:

«Это было сделано потому, что, как в былые времена было обещано, Он был взят Теми, Кого Он вызвал, и вытолкнут в Самые Нижние Глубины на дно Моря и помещен внутри обросшей ракушками Башни, а вышеупомянутая выросла среди великих руин, которые есть Затопленный Город (Р’лайх), и запечатана внутри Старшим Знаком. И, разгневанный на Тех, кто заточил Его, Он далее навлек на себя гнев Их, и Они, спустившись к нему второй раз, наложили на Него сходство со Смертью, но оставили Его спящим в этом месте под великими водами и вернулись туда, откуда пришли, в место, что зовется Глю-Во, которое среди звезд, и глядели на Землю из того времени, когда листья падают, на то время, когда пахарь снова появляется на своих полях. И там Он должен лежать, спящий вечно, в Его Доме в Р’лайхе, куда однажды все Его создания придут сокрушить все препятствия и соберутся ждать пробуждения, чтобы одолеть Старший Знак ужасной великой мощи, зная, что цикл повторился, и Он будет свободен, чтобы захватить Землю снова и сделать Своим Королевством и вновь отвергать Старший Знак. И с Его братьями случилось то же самое, Они были взяты Теми, Кого Они вызвали, и брошены в изгнание; Его, Кто Неназываем, отправили в самое Удаленное пространство, за Звезды, с другими подобными, чтобы Земля была свободна от Них, и Те, Кто Пришли в виде Огненных Башен, вернулись туда, откуда Они пришли, и больше не были видимы, и на всей Земле стоял затем мир нерушимый, пока Их создания не собрались и не стали искать пути и способы освободить Властителей Древности, и ожидали того человека, который придет помолиться втайне в скрытых местах и откроет ворота».

Я решительно перевернул страницу – передо мной был лист прозрачной тонкой бумаги чуть меньшего размера. По всему было видно, что исписана она украдкой, возможно, под взглядом стороннего наблюдателя, поскольку пишущий делал всевозможные сокращения, время от времени прерываясь, из-за чего написанное им прочесть было еще труднее. Эта третья запись казалась связанной со второй гораздо больше, чем вторая – с первой из прочитанных мною.

«Что касается Властителей Древности, так предписано, что они всегда ждут у Ворот, и Ворота – это любое место в любом времени, т.к. Они нчг не знают о времени и месте, но есть во всех временах и всех местах одновременно, не обнаруж. себя, и они есть среди Тех, которые могут принимать различные Облики и Черты и Любой Дан. Образ и любой дан. Облик, и Ворота есть для Них везде, но 1-ые, которые я случ-но открл, в Иреме, Городе Столбов (Колонн), городе под пустыней, но где бы люди ни установили Камни и ни сказали трижды Слова забытые, там Они устроят Ворота и подождут там Тех, Кто Приходит через эти Ворота, буде то Долы и Абомины, Ми-Го и народ Чо-Чо, и Глубоководные, и Гаги, и Призраки Тьмы и Шоготы, и Вурмисы, и Шантаки, охраняющие Кадаф в холодной пустыне, и на Плато Ленг. И все они – дети Старших Богов, но Великая Раса из Йита и Властители Древности отвергли согласие и первые со Старейшими Богами отделились, покинув Властителей Древности, чтобы обладать Землей, пока Великая Раса, вернувшись из Йита, не поселится в будущем времени на Земле, неизвестной еще тем, кто ходит по Земле сегодня, и там будут ждать, пока не прозвучат снова ветры и Голоса, которые направят их вперед, к Тому, что Гуляет с Ветрами над Землей и в пространствах, существующих среди Звезд вечн. нав-да».

Запись обрывалась так, словно написанное тщательно уничтожили, хотя я не понял – каким образом, поскольку на бумаге следов не осталось. А ниже следовала запись:

«А когда Они вернутся, и с этим великим Возвращением Великий Ктулху будет освоб. из Р’лайха из-под моря и Тот, Кто Неназываем, придет из своего Города, что в Каркоузе возле Озера Хали, и Шуб-Ниггурат выйдет наружу и умножится в своем Безобразии, и Ньярлатхотеп донесет слова ко всем Властителям Древности и их Порождениям, и Ктугха возложит Свою Длань на все, что против Него, и уничтожит, и этот лишенный разума губительный Азатот возвысится посреди Того мира, где все Хаос и Разрушение, где Он размышляет, пуская пузыри и богохульствуя, в Том центре Всех вещей, которому имя – Бесконечность, и Йог-Сотот, который есть Все-в-Одном и Один-во-Всем, сдвинет свои сферы, и Итакуа придет снова, и из наполн. чернотой каверн Земли выйдет Цхатоггуа, и вместе возьмут во владение Землю и всех живущих на ней, и приготовятся совершить битву со Старшими Богами, когда Властелин Великой Пучины, узнав об их возвращении, выйдет со Своими Братьями рассеять зло».

Я был, как ни странно, уверен, что эти древние страницы содержат разгадку тайны, пусть даже мне и не дано понять ее правильно.

Сгущавшиеся сумерки и возня моего кузена на кухне заставили меня прервать чтение. Я отложил книгу в сторону, чувствуя замешательство перед лицом этих зловещих и ужасных намеков на что-то неведомое мне. Несомненно, эта компиляция была рождена исследовательской деятельностью Ричарда Биллингтона, того, что «уничтожен Существом, которое сам призвал с неба». Дело его продолжал Элайджа. Но какова была их цель? Причастность Биллингтонов к тайным знаниям, совершенно недоступным человеческому разумению, казалась ужасной, особенно в свете событий того времени.

Как только я поднялся, чтобы пройти в кухню, мои глаза невольно отыскали окно в свинцовом переплете, и тут меня ожидало потрясение: красные лучи уходящего солнца так ложились на мозаичное стекло, что в нем возникла отталкивающая карикатура на человеческое лицо. Я увидел необыкновенно причудливое существо, чьи черты были ужасно искажены, глаза – если таковые имелись – утонули во впадинах, нос отсутствовал, хотя, казалось, проглядывали ноздри; круглая светящаяся голова, вся сморщенная, была наполовину покрыта множеством извивающихся щупальцев. С ужасом разглядывая это привидение, я осознавал непреодолимую его враждебность, и снова меня охватило ощущение всепроникающего зла – оно исходило отовсюду, словно стремилось уничтожить все живое вокруг; и еще мне казалось, что мои ноздри закупорены гнилым зловонием, тошнотворным кладбищенским духом.

Потрясенный, я все же не позволил себе закрыть глаза и отвернуться, но продолжал всматриваться в окно; вскоре отвратительный образ стал слабеть и исчез, окно приняло свой нормальный вид, и ужасный запах больше не раздражал мои ноздри. Но то, что последовало за этим, было еще ужасней – и я принимал в этом самое непосредственное участие.Надеясь на то, что я стал жертвой оптической галлюцинации, ранее поразившей моего кузена Амброза, я вскарабкался на книжный шкаф, стоящий под окном, и посмотрел через центральный прозрачный фрагмент стекла в сторону каменной башни, которую ожидал увидеть отчетливо очерченной слабеющими лучами солнца. Но, к моему невыразимому ужасу, вместо этого я увидел совершенно незнакомый ландшафт. Я чуть не рухнул со шкафа, где стоял на коленях, но продолжал смотреть наружу, на этот изрытый ямами и рытвинами, явно неземной пейзаж; небо над ним было покрыто странными загадочными созвездиями, из которых я узнал только одно, похожее на Гиады, если бы они приблизились к Земле на тысячи и тысячи световых лет. Там, куда я смотрел, наблюдалось движение – в тех чужих небесах, в этом рваном ландшафте двигалось громадное восьминогое существо с черными каучуковыми крыльями и отвратительными волочившимися конечностями.

У меня закружилась голова. Я отвернулся и сполз вниз. Привычная обстановка кабинета немного успокоила меня, и я вновь вскарабкался наверх. Но теперь в круге бесцветного стекла виднелось то, что я ожидал увидеть в самом начале: башня, деревья и заходящее солнце. Снова спустившись на пол, я ощутил полную разбитость. Вряд ли стоило рассказывать об увиденном Амброзу – он бы легко поверил мне, и состояние его от этого только ухудшилось бы. Несколько мгновений я помедлил перед окном, время от времени глядя на него, в ожидании новых ужасных метаморфоз, но ничего не произошло. Из этого состояния меня вывел голос кузена, зовущего на вечернюю трапезу; я бросил взгляд на окно и покинул кабинет – в кухне за накрытым столом меня ждал Амброз.

– Отыскал что-нибудь в книгах? – спросил кузен.

Его интонация и выражение лица были если не враждебны, то определенно не дружелюбны. При этом он, несомненно, ожидал услышать именно те факты, которые разумнее всего было бы ему не сообщать. Поэтому я ответил, что прочитал много, но ничего не понял.

Это, казалось, удовлетворило его, и больше мы об том не говорили. Ужин прошел в молчании.

Мы оба устали и желали разойтись по своим комнатам еще до наступления ночи. Мне следовало завести с Амброзом разговор о том, чтобы он провел зиму со мной в Бостоне. Начавший падать легкий снег напомнил мне, что я должен это сделать при первом удобном случае, который может вообще не представиться из-за враждебного настроения кузена.

Вокруг было тихо, если не считать, что снежные хлопья шуршали об оконное стекло, и вскоре я уснул. Но среди ночи меня разбудил звук хлопнувшей двери. Я сел, прислушиваясь, но ничего больше не услышал и, подумав, что Амброз мог снова ходить во сне, тихо встал и пересек зал, направляясь к его комнате. Дверь была открыта, я бесшумно вошел, но моя осторожность была ни к чему, поскольку кузен действительно исчез. Моим первым порывом было последовать за ним, но после недолгих размышлений я счел это неразумным, так как в снегу он мог бы обнаружить мои следы, а утром можно будет пройти по его следам, если снегопад прекратится. Я зажег спичку и взглянул на часы – было два часа ночи.

Я уже собирался вернуться в свою комнату, когда услышал посторонний звук – музыка! Я вслушивался в странное звучание, похожее на голос флейты, большей частью в минорном ключе, сопровождающееся напевами и трелями как будто человеческого голоса. Звуки доносились, как я приблизительно мог представить, откуда-то из западной части дома; я открыл окно в комнате кузена, чтобы точнее определить, что же это было, и, удовлетворившись, снова закрыл его. Наверное, я должен был последовать за Амброзом и удостовериться в его действиях, сознательных или бессознательных, но осторожность взяла во мне верх, к тому же я помнил о том, что происходило в былые времена с любопытными, которые пытались преследовать хозяев Биллингтонского леса.

Я вернулся к себе в комнату и лег, ожидая возвращения Амброза и страшась, как бы с ним чего не случилось. Не прошло и двух часов, как он вернулся; хлопнула дверь, излишне громко для этого позднего времени, а затем послышались неторопливые шаги моего кузена по лестнице. Он вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь, после чего опять наступила тишина, прерываемая только далеким криком совы, но и тот внезапно оборвался, и вновь ночь и тишина опустились на дом.

Утром я встал раньше Амброза. Выйдя из парадной двери, через которую он, очевидно, и вернулся, я долго петлял по лесу, отыскивая следы кузена; как я и подозревал, они вели к каменной башне на бывшем острове. Снега выпало почти на дюйм, протоптанная тропка в нем различалась легко. След привел меня к башне. Поскольку через отверстие, некогда проделанное Амброзом в крыше, падал снег, можно было разглядеть и следы, ведущие наверх, по боковым ступеням, на площадку под отверстием. Я без колебаний двинулся тем же путем и наконец оказался там, где ночью стоял Амброз; дом, подсвеченный сзади, был отсюда ясно виден. Я посмотрел вниз и увидел странно расположенные отметины на снегу под башней. Чтобы лучше их разглядеть, мне пришлось спуститься и выйти из башни.

Там различались три типа следов и все они наводили ужас. Прежде всего я увидел глубокую колею в снегу – почти двенадцать футов в длину и двадцать пять в поперечнике; она выглядела так, словно здесь останавливалось какое-то слоноподобное создание. Судя по наружному краю впадины, то, что здесь стояло, имело гладкую кожу. Отметины второго типа походили на отпечатки когтистых лап величиной почти в три фута в поперечнике и, вероятно, перепончатых. И наконец, следы третьего вида производили такое впечатление, будто здесь, взрыхлив снег, проволоклись гигантские крылья. Я стоял, рассматривая эти отметины, в состоянии полнейшего оцепенения. Затем, все еще пребывая в шоке от увиденного, я вернулся домой кружным путем, стараясь миновать тропинку моего кузена.

Как я и думал, Амброз уже встал. Он выглядел усталым, раздраженным и, видимо, чувствовал утомление, причину которого не понимал, полагая, что ночью крепко спал. Мой уход не остался незамеченным. Кузен сказал, что когда обнаружил мое отсутствие, пошел искать меня поблизости и увидел, что ночью нас кто-то посещал и ушел, очевидно, не сумев разбудить нас. Мне стало ясно, что он видел свои собственные следы и не узнал их, а своего ночного посещения башни он явно не помнил.

Я объяснил, что выходил немного пройтись, поскольку привык к этому в городе и не хотел бы изменять своим привычкам.

– Не знаю, что случилось со мной, – пожаловался кузен, – но у меня нет ни малейшего желания готовить завтрак.

Я предложил свои услуги и тут же взялся за работу. Он довольно легко согласился и присел, потирая лоб ладонью.

– Такое ощущение, словно я что-то забыл. Мы на сегодня что-нибудь планировали?

– Нет. Ты просто устал, вот и все.

Я подумал, что сейчас как раз настал удобный момент и я могу предложить ему посетить мой дом в Бостоне. К тому же мне самому не терпелось покинуть это место, где мы подвергались какой-то дьявольской опасности.

– Тебе не приходило в голову, Амброз, что ты нуждаешься в смене обстановки?

– Я уже обосновался здесь, – ответил он.

– Нет, я имею в виду временный отъезд. Почему бы тебе не провести эту зиму вместе со мной в Бостоне? А потом, если хочешь, я вернусь с тобой обратно. Ты сможешь, если захочешь, заниматься в Уиденере – там бывают лекции и концерты, а главное – там собираются для общения люди, которые могут тебя заинтересовать.Он колебался, но мое предложение не вызвало открытого протеста, и я понял, что для согласия понадобится лишь время. Я ликовал, но старался этого не показывать, зная, что в любой момент может вернуться его враждебность и он восстанет против моего замысла. Я донимал его все утро, не забывая при случае упомянуть, что некоторые из книг Биллингтона мы захватим с собой для изучения. Наконец он согласился провести зиму в Бостоне, а согласившись, стал стремительно собираться, словно его подгонял инстинкт самосохранения, так что до наступления темноты мы были уже в пути.

***

 В конце марта мы вернулись из Бостона. Кузена снедало странного рода нетерпение, я же был исполнен смутных опасений, хотя, должен признать, кроме нескольких первых ночей, когда Амброз сомнамбулически бродил, как потерянный, по дому, он прекрасно контролировал себя все эти зимние месяцы. Кузен вел себя весьма активно, а я, чуть было не утонувший среди старых книг библиотеки Биллингтона, с удовольствием вернулся к благам цивилизации. Всю зиму я старательно копался в этих книгах; там было довольно много страниц, схожих с теми, что я уже читал; часто упоминались уже известные мне ключевые имена. Но нигде мне не встретилось какого-либо четкого, сжатого подтверждения, формулировки, чтобы избавиться от сомнений, как не было и описания того образа, в котором представали зловещие монстры.

С приближением весны, однако, мой кузен стал как-то беспокойнее и неоднократно выражал желание вернуться в дом Биллингтона, оставшийся, как он подчеркивал, прежде всего его «домом», которому он «принадлежит», и это контрастировало с равнодушием Амброза к изучению манускриптов. В течение этой зимы в Биллингтонском лесу произошли два события, о которых своевременно сообщили бостонские газеты. В разное время были обнаружены тела двух исчезнувших ранее жителей Данвичской округи. Одно из них нашли между Рождеством и Новым Годом, другое – в начале февраля. Как и в других случаях, смерть наступила не так давно; оба трупа, казалось, были сброшены с высоты, оба сильно изранены и покалечены, однако узнавались. И опять же – от исчезновения людей до обнаружения их трупов прошло несколько месяцев. Газеты уделяли много внимания тому факту, что не пришло ни одного письма с требованием выкупа, а также подчеркивали, что у погибших не было причин покидать дом; после их пропажи прошли месяцы полной неизвестности, пока один не был найден на острове в Мискатонике, другой – около устья этой реки.

Я видел, с каким смущенным интересом воспринимал кузен эти сообщения; он перечитывал их снова и снова с видом человека, когда-то знавшего тайный смысл происшедшего, но почему-то забывшего путь к тайне.

С приходом весны беспокойство Амброза перешло в нетерпеливое желание вернуться в дом, оставленный ради поездки в Бостон; и это наполнило меня дурными предчувствиями. Остается признать, что мои опасения оправдались, поскольку сразу же по возвращении мой кузен стал  вести себя совершенно иначе, чем в городе. Мы прибыли в дом Биллингтона в конце марта, сразу же после захода солнца, нежным, мягким вечером; воздух был напоен ароматом живительного сока растений, распускающейся листвы и цветущих трав; легкий восточный ветер пах приятным едким дымком. Мы с трудом распаковали вещи, после чего кузен в состоянии сильного возбуждения вдруг быстро вышел из своей комнаты. Он прошел бы мимо меня, если бы я не поймал его за руку.

– В чем дело, Амброз?

Он бросил на меня враждебный взгляд, но ответил довольно спокойно:

– Лягушки – ты слышишь? Внимай их пению!

Он выдернул руку.

– Я иду, чтобы слушать их. Они приветствуют мое возвращение.

Сам того не сознавая, я слышал этот хор с момента нашего приезда, но реакция Амброза заставила меня встревожиться. Догадываясь, что в моей компании кузен сейчас не нуждается, я не последовал за ним, а вместо этого пошел через зал в его комнату и присел у открытого окна, заодно вспомнив, что это то самое окно, у которого сотню лет назад сидел Лебен и с удивлением наблюдал за своим отцом и индейцем Квамисом. Гам лягушек подняли действительно оглушительный – он звенел в ушах, наполнял комнату, он волнами разливался от того загадочного заболоченного луга посреди лесов, что был расположен между башней и домом. Но как только я сел к окну, я ощутил нечто даже более необычное, чем этот гам. На обширных площадях в умеренной зоне только земноводные – квакши, сверчковые и древесные лягушки – кричат перед апрелем, за исключением тех случаев, когда воцаряется необычайно мягкая погода, как в первую неделю весны. Вслед за ними вступают жабы, а уж после них – лягушки-быки. Но в этой свалке звуков я уловил голоса щурят, квакш, сверчковых, прудовых, древесных, леопардовых, коричневых лягушек, жаб и даже лягушек-быков! Мое изумление вскоре сменилось предположением: из-за такого шума мое слуховое восприятие нарушено; ведь мне уже случалось ошибаться – я принимал вопли, издаваемые весенними квакшами в конце апреля, за крик далекого козодоя. Но вскоре стало ясно, что это не галлюцинация.

Ошибиться было невозможно – передо мной предстала очень странная аномалия. Именно аномалия, а не ошибка, поскольку здесь было нечто противоречившее законам природы, но имевшее отношение к тому, на что намекали прочитанные мною манускрипты. Там говорилось о поведении земноводных в присутствии или близости некоего «Существа», о том, что эти животные – как бы его слуги или обожатели; причем земноводные словно бы осведомлены о появлении «Существ». А некий писатель, упоминаемый исключительно как «безумный Араб», намекал, что земноводные – одни из главных последователей секты Морских Существ, известных как «Глубоководные». Автор сообщал вкратце, что сухопутные земноводные становятся необыкновенно активными и голосистыми в присутствии своих первородных родственников, «видимы они или невидимы, для них это не имеет значения, поскольку они чувствуют их и подают голос».

И теперь я слушал этот ужасный хор с тяжелым чувством. Ведь за зиму я уже успокоился – кузен действительно стал совершенно нормальным; и вдруг мгновенно возвратился к прежнему состоянию. В самом деле, Амброзу, казалось, доставляло удовольствие слушать этих лягушек, и это напомнило мне о заклинании в загадочных «инструкциях» Элайджи Биллингтона: «Он не побеспокоит ни лягушек, особенно лягушек-быков на болотах между башней и домом, ни светляков, ни птиц, называемых козодоями; чтобы он всегда сидел под замком и охраной».

Предположение, вытекающее из этого заклинания, было не из приятных: если лягушки, светляки и козодои были «его» – вероятно, Амброза – «замком и охраной», что же тогда этот хор означает? Означает ли он предупреждение Амброзу, что «нечто» невидимое стоит рядом или приближается? Этим чужеродным, вторгнувшимся мог быть только я!

Я глянул в окно и решительно вышел из комнаты. Я спустился по лестнице и направился туда, где стоял мой кузен со скрещенными на груди руками и гордо поднятой головой; его глаза странно блестели. Подходя к нему, я испытывал странную решимость нарушить его удовольствие, но, глянув на Амброза, заколебался и встал рядом, ничего не говоря. Наконец его долгое молчание встревожило меня, и я спросил, неужели ему так нравится в этот ароматный вечер слушать хор лягушачьих голосов.

Не оборачиваясь, он загадочно произнес:

– Скоро козодои тоже запоют, и светлячки вспыхнут – и настанет время оно.

– Время чего?

Он не ответил, а я двинулся назад. И тут же уловил в сгущающихся сумерках некое движение в той стороне дома, что была обращена к дороге; повинуясь внезапному импульсу, я быстро побежал в том направлении и, обежав вокруг дома, заметил невероятно оборванную фигуру, исчезающую в кустах. Я скоро догнал незнакомца, схватив его одной рукой на бегу, и обнаружил, что держу мальчишку лет двенадцати.

– Пустите меня! – чуть не плакал он, отчаянно вырываясь. – Я ничего не сделал.

– Что тебе здесь надо? – спросил я сурово.

– Только хотел посмотреть, не вернулся ли Он, как мне показалось. Ведь говорят, что Он вернулся.

– Кто говорит?

– Неужели не слышите? Лягушки – вот кто!

Я был поражен и невольно вцепился в него так, что он закричал от боли. Немного ослабив хватку, я потребовал, чтобы он назвал свое имя.

– Только не говорите Ему, – попросил он.

– Не скажу.

– Я Лем Уотли, вот кто.

Я отпустил его, и он сразу же метнулся прочь, очевидно, не веря тому, что я не собираюсь больше его преследовать. Но, увидев, что я не двигаюсь с места, мальчишка нерешительно остановился ярдах в двенадцати, повернулся и, не издавая ни звука, быстро пошел назад. Цепко ухватившись за рукав моего пальто, он тихим голосом произнес:

– Вы спрашиваете не так, как один из Них, не так. Лучше бы вам убраться отсюда, пока чего-нибудь не стряслось.

Затем он опять рванулся прочь и на этот раз окончательно скрылся в сгущающихся сумерках. За моей спиной хор лягушек с каждой секундой все больше разрастался и креп, и я был рад, что окна моей комнаты обращены на восток, а не к болотам, хотя шум был слышен и здесь. Но громче всего звенели в моих ушах слова Лема Уотли, которые вызывали во мне беспричинный ужас – ужас столкновения с непознанным, когда человек вступает в безнадежную борьбу с назойливым желанием бежать прямо навстречу необъяснимому.

Возвращаясь к дому, я снова и снова прокручивал в голове события и приходил к выводу, что ключ к происходящему можно попробовать отыскать у жителей Данвича; и, если мне удастся заполучить автомобиль моего кузена, я смогу опросить их сам. Амброз вскоре тоже вернулся в дом.

– А ведь это очень необычно, что лягушки стольких видов так рано кричат в этом году, – заметил я.

– Здесь это обычно, – коротко ответил он, давая понять, что тема разговора исчерпана.

Да и у меня не было желания продолжать, поскольку мой кузен изменился буквально на глазах; навязывая ему разговоры, я мог запросто вызвать больше, чем враждебность, и в результате он просто указал бы мне на дверь. Я осознавал, что мне следует быть готовым к тому, чтобы оставить его, но желание все узнать вынуждало меня находиться здесь как можно дольше.

Вечер прошел в напряженном молчании, и я воспользовался первой же возможностью ретироваться к себе в комнату. Интуиция не позволяла мне браться в этот момент за старые книги, поэтому я развернул вечернюю газету, купленную в Аркхэме. Анонимная заметка, помещенная среди редакционных материалов, в углу, отведенном для писем читателей, сообщала, что некая старуха в Данвиче несколько раз была разбужена голосом Джейсона Осборна – одного из тех, чье тело нашли зимой; он исчез как раз перед моим приездом; вскрытие показало, что тело Осборна испытало резкие перепады температуры, и больше ничего; а причиной смерти была названа страшная истерзанность тела. Безымянный автор публикации, не отличавшийся особой грамотностью, предупреждал, что история, рассказанная старой леди, «удивительна», потому что «кажется неправдоподобной», и пространно описывал, как эта старая леди проснулась среди ночи, кому-то отвечала и смотрела в пустоту. Определяя источник отчетливо слышанного ею голоса, она заявила, что он звучал откуда-то «рядом с ней, или из космоса, или с неба у нее над головой».

Это описание поразило меня. Во-первых, тело Осборна, как и других жертв до него, было словно бы «сброшено с высоты»; во-вторых, Данвич опять оказывался в центре событий; и, наконец, к прочим тайнам добавлялись косвенные улики – от заклинаний Элайджи Биллингтона, зловещих упоминаний о призывании чего-то «с неба» до реальных событий, случившихся недавно. Вместе с тем у меня возникало впечатление, что я блуждаю в лабиринте, а ощущение враждебности все увеличивалось, словно каждая стена наблюдала за мной и темные силы в этом доме только и ждали какого-нибудь резкого движения, чтобы начать атаку.

Я не мог уснуть и несколько часов лежал, прислушиваясь к пению лягушачьего хора, метаниям моего кузена в спальне и к чему-то грандиозному, похожему на отзвуки гигантских шагов, раздававшихся где-то под землей и на небесах.

Лягушки вопили и пели всю ночь напролет, и даже после рассвета некоторые из них продолжали перекликаться между собой. Когда я наконец встал и оделся, я был все равно утомленным, но ни на шаг не отступил от решения, принятого предыдущей ночью – я намеревался  посетить Данвич.

Поэтому сразу же после завтрака я обратился к моему кузену с просьбой разрешить мне воспользоваться его автомобилем, упирая на необходимость поездки в Аркхэм. Он с готовностью согласился и даже стал почти дружелюбен, когда я не без колебаний предупредил, что, возможно, буду пропадать весь день. Он сам отвел меня к машине, уговаривая оставаться в Аркхэме столько, сколько мне захочется, и пользоваться автомобилем сколько нужно.

Несмотря на импульсивность моего решения, я твердо помнил о первом намеченном мною объекте – той самой миссис Бишоп, любопытную беседу с которой мой кузен приблизительно пересказал мне в одном из первых наших разговоров; это она упоминала в своих бормотаниях о Ньярлатхотепе и Йог-Сототе. Знакомство с набросками Амброза на обороте конверта и теми бумагами, что он позволил мне посмотреть, давало мне уверенность, что я смогу сам найти дорогу, не останавливаясь для расспросов. По описаниям моего кузена миссис Бишоп была суеверной старухой, если только не хитрила, и я рассчитывал на удачу, которая, возможно, зависела от моей решимости: сделать все, чтобы склонить ее к откровенности.

Как и ожидал, нужное мне место я отыскал легко. Этот приземистый дом с белой обшивкой описывал мне кузен, а нацарапанное на столбе ворот имя «Бишоп» опрокинуло всякие сомнения. Я уверенно поднялся на крыльцо и постучал.

– Войдите, – донесся изнутри дребезжащий голос.

Я вошел и оказался в темной комнате. Передо мной в потемках сидела старуха, державшая на коленях солидных размеров черного кота.

– Присядь, незнакомец.

Я воспользовался ее приглашением и, не называя себя, спросил:

– Миссис Бишоп, вы слышали пение лягушек в Биллингтонском лесу?

Она ответила без колебаний:

– Ага. Я слышу их крики постоянно, и знаю, что они призывают Тех, Кто Извне.

– Вы знаете, что все это значит, миссис Бишоп?

– Ага, и ты тоже, судя по разговору. Вернулся Хозяин. Я знаю, что он вернулся, коли дом снова открыт. Хозяина ждали, и ждали его давно. Теперь он вернулся, и Их создания тоже вернулись – превосходные, губительные и Бог знает какие. Я старуха, незнакомец, и мне не долго жить, но я надеюсь умереть не таким образом. Кто ты, пришедший и задающий здесь эти вопросы? Ты один из Них?

– Разве на мне есть какой-то знак? – возразил я.

– Нет. Но Они могут прийти в любом образе, какой Им понравится, ты же знаешь.

Ее голос вдруг ослаб, слова перешли в хихиканье.

– Это та же самая машина, на которой приезжал Хозяин. – Ты приехал от Хозяина!

– От него, но не для него, – быстро ответил я.

Она, казалось, колебалась.

– Я не сделала ничего дурного. Не я написала это письмо. Это Лем

Уотли – он слышал непонятный для него разговор.

– Когда вы слышали Джейсона Осборна?

– На десятую ночь после того, как его забрали, потом еще через двенадцать ночей, а в последний раз за четыре ночи до того, как его нашли, – как и всех других в прошлые времена, как и тех, кого заберут после. Я слышала его так же отчетливо, как если бы он стоял там, где ты сидишь, незнакомец, а я-то всю жизнь живу через долину от Осборна и уж узнаю его голос, доведись мне услышать его.

– Что он сказал?

– Сначала пел – эти слова я раньше никогда не слышала, странные слова. А в последний раз это были слова на том языке, что Они используют, непонятные для простого смертного.

– А где он был?

– Вовне. Он был Вовне с Ними, и Они были в Их месте и времени, когда готовились съесть его.

– Но его не съели, миссис Бишоп. Тело нашли.

– Ну да! – воскликнула она. – Они почти никогда не берут тело – но всегда душу или то, что заставляет человека думать и представлять себе этих существ, что заставляет его делать и говорить.

– Жизненную силу.

– Назови это, как хочешь, незнакомец. Но это именно то, чего Они хотят, эти дьяволы! Ага, конечно, его нашли, Джейсона Осборна, всего покалеченного, но он был мертв, и Они получили от него, чего хотели, когда таскали его там по своим путям.

– А где это, миссис Бишоп?

– Здесь и везде, незнакомец. Они всегда здесь, всегда вокруг нас, но увидеть их невозможно. Они, может быть, слушают наш разговор и может быть, ждут за дверью, пока Хозяин не позовет их, как он раньше звал Их. Ага, он вернулся, он вернулся через две сотни лет, тем путем, о котором говорил мой дед, и он освободил Их снова, и Они летают, и кричат, и плавают, и таятся прямо за дверью, там, где мы; ожидают, чтобы выйти снова и все начать сначала. Они знают, где есть двери, и Они знают голос Хозяина, но даже он не защищен от Них, если не знает все знаки, и заклинания, и запоры. Но он знает, Хозяин знает. Он знает Их обратный путь, согласно пущенному Слову.

– Элайджа?

– Элайджа? – Она непристойно захихикала. – Элайджа знал больше обычного смертного, он знал такое, о чем не говорил никому. Он мог позвать Его и говорить с Ним, и Он никогда не забирал Элайджу. Элайджа замолчал о нем и уехал. Элайджа запер его вместе с Хозяином там, Вовне, но Хозяин готовился вернуться снова после долгого отсутствия. Немногие об этом знали, но Мисквамакус знал. Хозяин бродил по земле, но никто не узнавал его, ведь он был во многих лицах. Ага! Он носил лицо Уотли, и он носил лицо Дотена, и он носил лицо Жиля, и он носил лицо Кори, и он сидел среди семейств Уотли или Дотенов, и Жилей, и Кори, и никто не узнавал его, хотя должны были бы, и он питался с ними, и он спал среди них, и он гулял и разговаривал с ними, но он был так велик в своем Возвышении, что те, обличья кого он брал, слабели и умирали, не в силах выносить его. Да только Элайджа перехитрил Хозяина – ага, перехитрил аж через сто лет после его смерти.

Вновь раздался ее ужасный смех и тут же замер.

– Я знаю, незнакомец, я знаю. Я не общаюсь с Ними, но я слышу, как Они говорят Там, я слышу, что Они говорят, и если я даже не могу понять слов, я все равно знаю, о чем Они говорят. Я родилась в сорочке и могу слышать Их Там.

В этот момент я уже был готов согласиться с точкой зрения моего кузена: сознание презрительного превосходства, отмеченное Амброзом, было порождено ощущением тайного знания. Она, несомненно, владела огромным запасом забытых и тайных знаний.

– Они ждут возвращения вообще на Землю, а не только сюда, Они ждут повсюду – ждут пути назад, на землю и под воду. Они придут Извне, и Хозяин поможет им.

– Вы видели Хозяина?

Я мог бы не спрашивать.

– Никто не видел Его. Но я видела образ, который Он принял. Они знали, что Он вернулся. Мы видели знаки. Они взяли Джейсона Осборна, разве нет? Они пришли взять Лью Уотербери, разве нет? Они придут снова!

– Миссис Бишоп, а кем был Джонатан Бишоп?

Она снова хихикнула, но невесело, словно пискнула летучая мышь.

– Ты умеешь хорошо спрашивать. Он был моим дедушкой. Он постиг несколько секретов, а решил, что знает все; он взялся довольно верно, и начал призывать Его и натравил Его на тех, кто совал свой нос и шпионил, но он не был настоящий Хозяин, и эти создания захватили его так же, как и других. А Хозяин, говорят, и пальцем не пошевельнул, чтобы помочь ему, а сказал, что раз он был так слаб, то не имел права молиться на камни, и призывать к холмам, и вызывать этих чертовых Тварей к нам, и допускать, чтобы в Данвиче поднялась против нас такая ненависть. И так уж случилось, что ненавидят не какого-нибудь Кори и не какого-нибудь Тиндала, а именно Бишопов.

Все сказанное старухой несло в себе ужасный смысл; в письмах Бишопа к Элайдже Биллингтону содержалось то, о чем она сейчас говорила, да и все остальное можно было проверить. Каковы бы ни были мотивы, факты неоспоримы; газеты писали об исчезновении и последующем обнаружении Уилбура Кори и Джедедии Тиндала, но никак не связывали это с Джонатаном Бишопом. Однако письма Бишопа, вероятно, в свое время никем не прочитанные, кроме старого Элайджи, обнаруживали эту связь еще до того, как исчез Кори; и вот теперь эта старуха преспокойно признает, что Кори и Тиндалы ненавидели Бишопов, и уже не требуется других оснований для того, чтобы прямо допустить: Джонатан Бишоп имеет отношение к необъяснимым исчезновениям людей!

Я был подавлен. Будь у меня побольше знаний, я бы лучше подготовился к этому разговору и больше смог бы узнать от старухи. Кроме того, за ее словами мне послышалась неопределенная тревога – было что-то звенящее в ее пронзительном смехе; в этой комнате, сокровищнице тайн, ощутимо присутствовали реальное знание, корнями уходящее в прошлое, угрожающая ненависть, направленная в будущее, и безобразная, злая чувственность, затаившаяся в тени настоящего, нацеленная на то, чтобы, двигаясь вперед, поглощать все живое.

– Вы никогда не видели вашего дедушку?

– Нет, никогда. Но я всю жизнь знала, что о нем говорят. Он был смышлен, это точно, но не настолько смышлен, чтобы понять, как говорится, что мало знать опасно. Он воздвиг Каменное Кольцо и призвал Его, и Он пришел, и другие Создания пришли тоже, и взяли его, а затем Хозяин отправил Его назад и всех Других тоже – назад, Вовне из Кольца.

Она захихикала снова.

– Знаешь ли ты, незнакомец, что возвышается за этим холмом?

Я открыл рот, отваживаясь произнести одно из ключевых имен, которое появлялось в старых книгах слишком часто, но она заставила меня замолчать; в ее словах явственно прозвучала тревога:

– Не произноси эти имена, незнакомец. Если Они услышат, Они приблизятся и будут следовать за тобой пока ты не покажешь им Знака.

– Какого Знака?

– Знака Совершенства.

Я вспомнил рассказ кузена о тех двух бродягах, говоривших с ним во время его поисков в Данвиче и спрашивавших, есть ли у него «Знак». Не тот ли самый? Я спросил ее о бродягах.

– Они имели в виду другой Знак. Они глупцы, сами не знают, о чем говорят, и не знают, что происходит вокруг; они думают, что за Знак можно получить богатство и власть, но это вовсе не так. Тех Извне вовсе не заботит обогащение людей; Они все хотят возвратиться, и поработить нас, и смешаться с нами, и убить нас, когда Они подготовятся, и потому Они хотят иметь всех, кто может быть Им полезен, кто может пользоваться Их Знаком, может быть, и тебя, если ты могуществен, как Хозяин. И потом, ты принадлежишь к Ним. Я знаю. Суд не знает того, что знаю я. Я слышала вопли Джейсона Осборна в ту ночь, когда его схватили, и Салли Сойер – она выбежала из дома вслед за кузнецом Сетом, она слышала треск досок, когда это Существо ломало низ сарая, где был Осборн, и так же было с Лью Уотербери. Миссис Фрай видела следы, она говорила, что отпечатки такие большие, будто их сделало существо в два, а то и в три раза больше слона; и еще она видела следы крыльев в разных местах, но над ней только смеялись и говорили, что ей приснилось, а когда она повела их с собой, чтобы показать, ни одного следочка не осталось, словно Они специально делают так, чтобы никто их следы не видел.

Я почувствовал, как по спине у меня пробежал холодок, а кожа на затылке немеет. Женщина говорила так увлеченно, что, казалось, не замечала моего существования; очевидно, все, что она слышала, а также то, что она знала и скрывала, заставляло ее бесконечно размышлять о таинственных и ужасных событиях в округе.

– И вот еще что: вы совсем Их не видите, но вы можете понять, когда Они рядом, по запаху. От Них запах прямо как от черта!

Хотя я отчетливо различал ее слова, дальше я слушал невнимательно. Иногда в ее речи звучали истерические нотки, и я холодел от мысли, что все это более чем серьезно. Она, казалось, благоговела перед «Хозяином» и обращалась к нему через два столетия, в прошлое из настоящего. Элайджа Биллингтон вряд ли мог претендовать на эту роль. Был ли это Ричард Биллингтон или же та не установленная персона, которую преподобный Уорд Филлипс называл «неким Ричардом Биллингхемом или Боллингхеном?

– Какое еще имя Хозяина вы знаете? – спросил я.

Она мгновенно насторожилась, с подозрением уставившись на меня.

– Никто не знает его имени, незнакомец. Ты можешь называть его Элайджа, если охота, а можешь звать Ричардом или старейшиной этих созданий. Хозяин жил здесь недолго, прежде чем уйти жить Вовне. Затем он опять вернулся. Я старуха, незнакомец, и всю мою жизнь я слышала разговоры о Хозяине, и все эти годы я жила в ожидании Его и Его возвращения, а Его возвращение было предсказано. У него нет ни имени, ни места, и он бродит во времени и вокруг времени.

– Он, должно быть, очень стар.

– Стар?

Она хихикнула и поскребла лапой, похожей на клешню, подлокотник кресла.

– Он старше меня, он старше этого дома, он старше тебя – всех, вместе взятых. Год для него – как вздох, а десять лет – как тик-так для часов.

Она говорила загадками. Но одно казалось ясным – след от Элайджи Биллингтона и его дел тянулся далеко в прошлое, возможно, даже за Ричарда Биллингтона. Так что же открыл Элайджа Биллингтон? И почему он так внезапно покинул родные берега и вернулся на английскую землю, откуда его предки прибыли много десятилетий тому назад? Первоначально показавшееся мне несомненным предположение о том, что Элайджа убрался после исчезновения индейца Квамиса, дабы не быть вовлеченным в жуткие и опасные события, теперь уже не казалось столь очевидным. Но если это не так, какова же истинная причина побега Элайджи? Ничто не указывало на преследование его со стороны власти, никто не собирался привлекать его к ответственности за странные исчезновения людей.

Старуха молчала. Где-то в доме тикали часы. Кот встал у нее на коленях, выгнул черную спину и спрыгнул на пол.

– Кто послал тебя сюда, незнакомец? – вдруг спросила она.

– Никто меня не посылал. Я сам пришел.

– Такие, как ты, не приходят без причины. Ты, случайно, не от шерифа?

Я заверил ее, что нет.

– И ты не владеешь Старшим Знаком?

И снова я ответил отрицательно.

– Осторожнее ходи и говори, иначе Те, Вовне, увидят и услышат тебя. Или Хозяин увидит и услышит. А Хозяин не любит людей, которые задают вопросы или рыскают вокруг, а когда Хозяину не нравится, Хозяин призывает Его с неба или из холмов, где Оно лежит.

По поводу этой части старухиных высказываний мне ничего не приходило в голову, хотя я и не сомневался в искренности миссис Бишоп. Она твердо верила в то, что говорила; она могла не полностью понимать значение всего сказанного, но верила в какую-то чужеродную силу, которая проявляется по-разному и всегда враждебно по отношению к человечеству. В этом у меня не было ни малейших сомнений. Иногда в ее речах чувствовался пламень веры, и я был удивлен, узнав из дальнейших расспросов, что она конгрегационалистка и стойко верит в Господа, хоть это и несопоставимо с ее страхом перед неземными существами.

Уходя от миссис Бишоп, я сознавал, что темные воды, в которых мы оба – я и мой кузен – плывем, безбрежны для любого из нас. Легкая шизофрения, полученная Амброзом под воздействием этого дома и этого леса, усложнила дело, и, возможно, когда-нибудь мне придется отказаться от его помощи; если же я окажусь слишком слабым для таких поисков – только Господь выяснит, что же это за темные силы. В своем нынешнем умонастроении, даже не владея всем необходимым знанием, я допускал существование этих загадочных сил, затаившихся рядом и желающих уничтожить людской род.

Я ехал домой в глубокой задумчивости, теряясь во множестве открытий, открывающих вход, но не дающих выхода из лабиринта коридоров, каждый из которых вел к смертельному концу. В этом мрачном настроении я наконец добрался до дома, где застал моего кузена работающим в кабинете. Очевидно, он не предполагал, что я вернусь домой так рано, поскольку при моем появлении торопливо отложил свои бумаги, но я успел разглядеть в его руках странные диаграммы и карты. На скрытность Амброза я ответил скрытностью и не стал объяснять, где был, уклонившись от расспросов, чем в немалой степени раздосадовал его, хоть он не выразил это не единым словом. Казалось, он стеснялся моего присутствия и, не сомневаюсь, он думал обо мне то же самое. К счастью, день заканчивался. Я воспользовался первой же возможностью после вечерней трапезы уйти в свою комнату – сослался на головную боль, что, впрочем, было недалеко от истины, если допустить, что хаос в мыслях может быть эквивалентом психического расстройства, похожего на головную боль.

Принимая во внимание случившееся этой ночью, я хотел употребить все силы для доказательства реальности моей болезни или какого-то необычного воздействия на меня. Да, мои мысли хаотичны, но я не был настолько расстроен, чтобы допускать возможность бреда. На самом деле я почти сохранил бдительность, вероятно, из-за инстинктивного ожидания, что нечто необъяснимое может случиться в любой момент.

Вечер начался, как и предыдущий, с демонического писка лягушек, он рос над болотом между башней и домом, делаясь оглушительно громким. Солнце едва зашло, и я еще не вернулся в мою комнату, когда раздался их писк. Нет, не так, как мог бы ожидать натуралист – несколько пробных перекличек здесь и там; они начали орать сразу полнозвучным хором, словно по предварительному сигналу, через несколько минут после захода солнца на западе.

В своем уединении я все отчетливее ощущал этот хор, хотя в моей комнате он был слышен слабее.

Решив не давать воли своему воображению, я специально взялся за книгу, которую всегда таскал с собой в поездках («Ветер в ивах» Кеннета Грэма), и вернулся к приключениям этих премилых персонажей – Крота, Жабы и Крысы, – как всегда присоединившись к ним; мне не потребовалось много времени, чтобы отвлечься от всего и оказаться в Англии, в прелестной сельской глуши, на той вечной реке, что течет в родной стране незабываемых персонажей Грэма. Я читал долго и, хотя не мог полностью отключиться от лягушачьей возни, успел с головой уйти в книгу. Когда я наконец отложил ее, приближался полуночный час и горбатый месяц катился к западной части неба, начав свой путь на востоке от зенита. Я погасил свет, чтобы дать отдохнуть глазам. Сам я еще не устал, и меня немного беспокоила затянувшаяся бездеятельность мозга. Такое состояние владело мной довольно долгое время, пока загадки семьи Биллингтонов вновь не предстали перед моим внутренним взором.

Я ломал голову в поисках рационального зерна, когда вдруг услышал, что дверь комнаты моего кузена открылась, и он вышел в зал. Он, очевидно, направлялся к каменной башне; и у меня мгновенно возникло желание удержать его, но я не сделал этого. Было слышно, как он спускается по лестнице, а затем закрылась наружная дверь. Я прошел через зал в его комнату, откуда мог взглянуть вниз, на лужайку, через которую Амброз должен был пройти в сторону опушки леса между домом, болотом и башней. Я увидел его идущим там, и вновь меня охватило желание пойти за ним. Но я отговорил себя – мне мешало некое подобие страха, и к тому же у меня не было уверенности, что Амброз ходит во сне, как это было в прошлые ночи. Возможно, он бодрствовал и в этом случае мог сильно обидеться на то, что я преследую его.

Некоторое время я стоял в нерешительности, а потом сообразил, что путь кузена можно проследить довольно простым способом – спуститься в кабинет, вскарабкаться к окну в свинцовом переплете и посмотреть сквозь бесцветный фрагмент стекла в центре на башню; лунный свет позволит мне разглядеть, появится ли мой кузен там, в проделанном им отверстии. Пока я раздумывал, Амброз уже наверняка достиг своей цели, если только и впрямь направлялся к башне; поэтому, отбросив колебания, я пошел в темноте, уже достаточно знакомый с внутренней планировкой дома, прямо в кабинет. Добравшись до окна и поглядев на него, я снова поразился эффекту, с каким сияющий лунный свет отражался от разноцветного стекла; это придавало окну замечательно живой вид, словно что-то двигалось в нем, отбрасывая блики по всему кабинету.

Как и раньше, я вскарабкался на книжный шкаф и застыл, всматриваясь вдаль сквозь чистое стекло в центре. Я был уже готов к неожиданным эффектам и загадочным иллюзиям. Но в этот раз, на первый взгляд, никаких иллюзий не было, разве только непропорциональное увеличение. Пейзаж в окне оказался тем, что я и ждал, но представал при свете, который был гораздо ярче лунного, хоть и схожего оттенка, словно разлитая вокруг белая хмарь слегка изменила формы, цвета и тени, придав им нечто чужеродное и загадочное. Среди этого пейзажа возвышалась башня – только теперь она была ближе, чем в прошлый раз, не дальше края леса, но пропорции и перспектива сохранились.

Мое внимание, однако, было больше занято не перспективой или освещением, более ярким, чем от ущербного месяца, но самой башней. Несмотря на позднюю ночь, я вполне отчетливо видел своего кузена, стоящего на небольшой верхней площадке внутри башни; верхнюю часть тела он высунул из отверстия и стоял, протянув обе руки к небесам, к западу, где в этот час очень низко над горизонтом сияли звезды и созвездия зимних ночей: Альдебаран в Гиадах, часть Ориона и чуть выше – Сириус, Капелла, Кастор и Поллукс; хорошо был виден и Сатурн, хотя и в некоторой дымке от близости луны. Как я осознал позднее, кузен виделся мне все отчетливей, но в тот момент меня это не занимало – я видел нечто большее. Все окружающее стало лишь декорацией для невыразимо ужасных видений, представших предо мной.

Мой кузен был не один.

Его окружали вытягивающиеся наросты (я не нахожу другого слова), не имевшие, казалось, ни начала, ни конца и постоянно меняющиеся; они были явно живые. Каждый нарост, я бы сказал, одновременно походил на змею, крысу и огромное аморфное чудовище из тех доисторических времен, когда твари еще не покинули первоначальные топи. Вокруг Амброза я мог видеть и другие, не поддающиеся описанию, существа. На самой крыше, по обе стороны от кузена, располагались два жабоподобных создания; они непрестанно изменяли свой облик, и от них исходили, непонятно каким образом, визг и жуткое завывание, которое вплеталось в лягушачий хор, поднявшийся теперь до высот настоящей какофонии. А в воздухе около Амброза парили змееподобные создания с уродливыми головами и непропорционально большими когтистыми нижними конечностями; они с легкостью держались в воздухе при помощи черных эластичных крыльев необычайной, чудовищной величины.

Разумеется, это невероятное зрелище в любое другое время могло заставить меня отшатнуться, но теперь моя естественная защитная реакция была мгновенной, поскольку с некоторых пор я был готов к любым галлюцинациям. Впрочем, если у меня еще оставалась способность соображать и разум не оставил меня, то все, увиденное мной, существовало на самом деле независимо от моего воображения.

Дальше – больше. Извне к башне постоянно прибывали существа с крыльями летучих мышей, то видимые, то невидимые и словно ускользающие в иное измерение; аморфные игроки на флейтах рассаживались по крыше, меняя свою величину от чудовищно громадной до карликовой; те существа в пространстве перед моим кузеном, которых я назвал наростами, были так отвратительны в своих извиваниях, что я не смог вынести их вида и отвел глаза, надеясь, что все это лишь иллюзия, а реальность – привычный, залитый лунным светом пейзаж, который я желал увидеть. Слово «извивания», теперь совершенно не подходило к тому, что на самом деле совершалось перед моим потрясенным взором, поскольку Существо, вначале возникшее как некое искаженное явление в пространстве и застывшее перед Амброзом на башне, теперь постепенно превращалось в громадную аморфную массу изменяющейся чешуйчатой плоти с безостановочно движущимися туда-сюда бесчисленными щупальцами и отростками различной длины и вида. Кроме того, у башни появились: ужасное, покрытое черной шерстью существо с громадными красными глазами, открывающимися в различных частях тела; дьявольское чудовище о восьми ногах, слепленное, казалось, из массы съежившихся туловищ со щупальцами, превосходящими его в сотни раз и величиной и весом – они отхлестывали назад машущими движениями, а концы их буквально терялись и растворялись в пространстве, когда багровое тело открывало громадный глаз, чтобы взглянуть на моего кузена и раздвигало громадную яму рта, из которой вырывались дикие, хоть и приглушенные, вопли. К этим звукам флейтисты и квакающие певцы в болоте добавили свою дикую музыку невыносимой мощи; в этих завываниях я безошибочно различал голос моего кузена – он доносился до моих ушей, словно отвратительная насмешка над всем, что свойственно человеку, и наполнял меня такой жутью, таким безоглядным страхом, какого я никогда не знал раньше – ведь среди издаваемых им звуков слышалось имя, упоминание которого в этих местах было чревато невероятным ужасом: «Н’гаи, н’гха’гхаа, йэ! ха-Йог-Сотот!» И все утопало в жутком животном шуме, разносящемся по всему миру, и я отпрянул от окна, опять настигнутый всепроникающим злом.

Я сполз на пол, рухнул на одно колено и мгновение оставался в этом положении, пока приходил в себя; затем встал, шатаясь и со страхом прислушиваясь к звукам извне; но мне ничего не было слышно, и теперь, сбитый с толку и неспособный понять, что случилось, я снова стал взбираться на верх шкафа, хотя гораздо больше мне хотелось обратиться в бегство. Мысли мои спутались, но я чувствовал, что еще раз должен взглянуть на каменную башню в лесу. Так, одновременно порываясь вперед и пятясь назад, я все-таки вернулся в мою прежнюю позицию и выглянул наружу.

Я увидел башню, увидел лес, залитый лунным светом, и луну на западе. От одной из звезд вытягивалась лентой слабая колышущаяся дымка, едва видимая и исчезающая, как некое эктоплазматическое явление, и кроме того – ничего! Башня стояла пустая, и хотя лягушачий хор еще звучал ритмично, все другие звуки прекратились; ничего и никого не было на башне и вокруг нее. Мгновение я стоял, прижавшись лицом к стеклу, недоверчиво всматриваясь в происходящее снаружи; затем я сообразил, что мой кузен в настоящий момент должен возвращаться назад – может быть, он уже приближается к дому, ведь у меня пропало всякое чувство времени; и я торопливо ретировался, кинув взгляд на пустынный и тихий пейзаж за окном.

Я быстро спустился на пол, покинул кабинет и прямиком направился вниз, в мою комнату; едва я успел дойти до нее, как услыхал стук двери и шаги моего кузена. Прислушавшись, я вздрогнул от ужаса. Это были наверняка шаги не одного человека! Какие они были медленные и тяжелые! А эти голоса, что перешептывались у подножия лестницы!

– Давненько не видались! – произнес странно гортанный, но, несомненно, принадлежавший моему кузену голос.

– Да, Хозяин.

– Заметны изменения?

– Нет, только в лице и одежде.

– Далеко побывал?

– Во Мнаре и Каркозе. А ты, Хозяин?

– Во многих местах, во многих лицах. Из времени ушедшего и времени наступившего. Говори тише, здесь опасно. В этих стенах – посторонний моей крови.

– Мне спать?

– Нуждаешься в этом?

– Нет.

– Отдохни пока и подожди. Утром будет как всегда.

– Да, Хозяин. Если я тебе понадоблюсь, я – в кухонном чуланчике, как раньше.

– Постой. Знаешь, какой у людей год?

– Нет, Хозяин. Сколько я скитался? Два года? Десять?

Хихиканье Амброза было поистине зловещим.

– Всего лишь дуновение времени! Больше, чем двадцать раз по десять. Произошли большие изменения, хотя Властелины Древности их предвидели и дали нам знать. Ты увидишь все сам.

– Спокойной ночи, Хозяин.

– Да, хорошо сказано! Давно ты не желал мне спокойной ночи в этих стенах. Отдыхай как следует, нам предстоит потрудиться – все приготовить для Них и открыть путь.

Последовавшую тишину нарушали только медленные шаги моего кузена. После всего, что я видел из окна кабинета, после подслушанного мною диалога, меня потрясал любой, самый банальный звук, и я уже начинал сомневаться в реальности своих ощущений! Мой кузен спустился в холл, вошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Несколько раз скрипнула его кровать, а затем все стихло.

Моим первоначальным инстинктивным желанием было тут же бежать, но бегство могло вызвать подозрения и враждебность, чего бы мне не хотелось. И вместе с первым порывом пришла запоздалая реакция – ощущение того, что Амброз навсегда покинул меня. Я решил: что бы ни уготовила мне судьба, мне нужно непременно еще раз увидеть доктора Харпера, изложить ему в хронологической последовательности все, что произошло, и показать бумаги из библиотеки моего кузена. Кроме того, перед тем как покинуть этот дом, я должен подготовить инструкцию для того, кто добровольно возьмется решать загадки Биллингтонского леса и раскрывать тайны ужасных событий в Данвиче.

Этой ночью я не спал.

***

Утром, опасаясь любой неожиданности, я позволил себе спуститься вниз не раньше, чем это сделал кузен. Мои страхи, однако, оказались напрасными – я застал Амброза за приготовлением завтрака. Он казался по-настоящему бодрым, и его вид частично рассеял мои страхи. Более того, он был необычно многословен и выразил надежду, что болотный хор не разбудил меня раньше времени.

Я уверил его, что нет.

Кузен добавил, что лягушки были чрезвычайно громкоголосы, но он надеется найти способ уменьшить их численность.

Его предложение сразу встревожило меня, и мне пришлось напомнить ему о предупреждении Элайджи, на что Амброз улыбнулся, как мне показалось, очень злобно и отстраненно, словно инструкции предка его теперь не беспокоили. Такая необычная реакция еще больше напугала меня, но я понимал, что необходимо скрывать свои чувства.

Он сказал – он должен будет провести вне дома большую часть дня и надеется, что меня не обидит его отсутствие. Просто есть работа в лесу, которую надо сделать.

Я скрыл свое мгновенно возникшее ликование по этому поводу: ведь отсутствие кузена даст мне возможность легкого доступа к его бумагам в кабинете. Однако, считая себя обязанным выглядеть достойно при любых обстоятельствах, я спросил Амброза, не могу ли я чем-либо помочь ему.

Он улыбнулся.

– Это великодушно с твоей стороны, Стивен. Но – я забыл сказать тебе – мне уже помогают. Я нанял человека в тот день, когда ты отсутствовал, и теперь должен предупредить тебя, чтобы ты не тревожился. У него странная манера разговаривать, и его одежда тебе может показаться необычной. Он настоящий индеец.

Мне не удалось скрыть свое изумление.

– Ты удивлен?

– Я поражен. Где же ты нашел индейца в этих краях?

– А, он пришел, и я нанял его. Кого только не встретишь на этих холмах!

Мы закончили завтракать. Он встал и приготовился мыть тарелки, а затем, повернувшись ко мне, сказал еще одну, поистине дьявольскую вещь:

– Странное совпадение, которое ты должен оценить по достоинству. Его зовут Квамис.

Часть 3
РАССКАЗ УИНФИЛДА ФИЛЛИПСА

Стивен Бейтс появился в кабинете доктора Сенеки Лафама на территории студенческого городка Мискатоникского университета незадолго до полудня седьмого апреля 1924 года. Сюда его направил доктор Эрмитейдж Харпер, бывший служащий библиотеки. Передо мной предстал мужчина с приятной внешностью, лет около сорока семи, с начинающей пробиваться сединой. Было видно, что он пытается держать себя в руках, хотя на самом деле основательно встревожен и возбужден; я причислил его к невротикам и потенциальным истерикам. Он принес объемистую рукопись, представлявшую отчет о некоторых вещах, происходивших с ним, а также копии документов и писем, имеющих прямое отношение к этим событиям.

Доктор Лафам, заранее предупрежденный об этом визите звонком доктора Харпера, был чрезвычайно заинтересован во встрече с Бейтсом; это позволило мне предположить, что рукопись посвящена некоторым аспектам антропологических исследований, которые столь дороги моему шефу.

Посетитель представился и изъявил желание незамедлительно, без лишних предисловий рассказать свою историю. Не дожидаясь приглашения, он приступил к рассказу, пылкому и непоследовательному, за которым я едва успевал следить из-за напыщенной, старомодной манеры изложения. Впрочем, моя реакция для Бейтса ничего не значила. Другое дело – шеф. Он слушал, мрачно поджав губы и насупив брови, отрешенный от всего. Он явно придал большое значение истории Бейтса, которая изливалась нескончаемым потоком, пока рассказчик вдруг не замолк в глубокой задумчивости; затем, помолчав, Бейтс протянул рукопись доктору Лафаму и настойчиво попросил незамедлительно прочитать ее.

К моему удивлению, тот сразу же согласился, открыл пакет и с огромным вниманием углубился в чтение, передавая мне прочитанные листы. Я воспринимал эти экстраординарные записки со все возрастающим интересом, особенно усилившимся при виде дрожащих рук доктора Лафама. Закончив читать раньше меня (на это ему потребовалось около часа – рукопись легко читалась), он внимательно посмотрел на нашего посетителя и заставил его изложить историю до конца. Но Бейтс ответил, что все уже сообщил, и больше ему рассказывать не о чем. Было ясно, что ему удалось снять копии со всех документов, относящихся к данному вопросу.

– Вам никто не мешал?

– Нет. Ни разу. Только после того как я закончил, вернулся мой кузен. Тогда же я впервые увидел индейца. Он был красиво наряжен и выглядел примерно так, как в нашем представлении должен был выглядеть наррангасет. Амброзу требовалась моя помощь.

– Неужели? Что же ему было нужно от вас?

– Я так понял, что ни он, ни индеец, ни оба вместе не могут справиться с тем камнем, который мой кузен вывернул из крыши башни. Я предположил, что это выше человеческих сил, и сказал ему об этом. Но мой кузен заявил, что я смогу поднять камень, а затем унести его и закопать подальше от башни. Я сделал так, как он просил, безо всякого труда и даже без его помощи.

– И что же, ваш кузен совсем не помог вам?

– Нет. И индеец тоже.

Мой шеф дал посетителю карандаш и лист бумаги.

– Не могли бы вы нарисовать план окрестностей башни и приблизительно указать место, где вы закопали камень.

Недоумевающий Бейтс так и сделал. С бесстрастным лицом доктор Лафам взял листок и приложил его к последним страницам рукописи, которые я уже успел вернуть ему. Затем он откинулся назад в своем кресле и скрестил руки на груди.

– Не кажется ли вам подозрительным, что ваш кузен не предложил вам помочь?

– Вовсе нет. Мы просто поспорили, и я выиграл спор. Естественно, я и не ожидал его помощи, так как если бы проиграл я, выиграл бы он.

– Это все, чего он хотел?

– Да.

– Вы обнаружили там какие-либо доказательства того, чем занимался ваш кузен?

– О да. Похоже, они с индейцем расчищали место вокруг башни. Я увидел, что отпечатки лап и крыльев, замеченные мной в прошлый раз, заметены и уничтожены. Я спросил Амброза об этом, но он с небрежным видом только и сказал, что я, наверно, удивился, увидев их.

– А не слишком ли хорошо ваш кузен понимает, что вы интересуетесь тайной Биллингтонского леса?

– Да, конечно.

– Не могли бы вы мне на время оставить эту рукопись?

Он сначала колебался, но затем согласился, раз уж это чем-то могло помочь доктору Лафаму, который заверил, что тот может на него всячески рассчитывать. Но было видно, что Бейтс расстается с рукописью неохотно и не желает, чтобы мы ее кому-нибудь показывали. Шеф пообещал не показывать.

– Могу ли я еще быть вам чем-нибудь полезен, доктор Лафам? – спросил он.

– Да, есть еще одна вещь, кроме всего прочего.

– Я очень хочу разобраться в этой истории и, естественно, сделаю все, что в моих силах.

– Тогда поезжайте домой.

– В Бостон?

– Да. И немедленно.

– Но я же не могу вот так просто оставить его на произвол судьбы, – запротестовал Бейтс. – Более того, он заподозрил бы меня.

– Вы противоречите себе, мистер Бейтс. Абсолютно неважно, заподозрит он вас или нет. Насколько я понял из вашего рассказа, кузен в состоянии сам справиться со всем, что ему угрожает.

Бейтс улыбнулся какой-то мальчишеской улыбкой, полез во внутренний карман, достал письмо и положил его перед моим шефом.

– Взгляните и судите сами, может ли он решить свои проблемы в одиночку.

Доктор Лафам медленно прочитал письмо и вложил его обратно в конверт.

– Да, он стал намного увереннее после того, как написал вам письмо с просьбой приехать.

С этим посетитель согласился. Но он все еще колебался, не изменить ли ему свой план и не вернуться ли в дом кузена. Он хотел остаться там подольше, чтобы его уход не выглядел столь поспешным.

– Я думаю, лучшее, что вы можете сделать, это вернуться в Бостон прямо сейчас, но если вы хотите остаться, я все же предлагаю сократить время вашего пребывания у кузена насколько возможно, например до трех дней. А на обратном пути в Бостон, прежде чем сесть в поезд, зайдите к нам.

С этим посетитель согласился и встал, собираясь идти.

– Одну минуту, мистер Бейтс, – сказал доктор Лафам.

Шеф пересек кабинет, открыл сейф, что-то достал из него и вернулся к своему столу. Он положил предмет, вынутый из сейфа, перед Бейтсом.

– Вы когда-нибудь видели что-либо подобное, мистер Бейтс?

Посетитель осмотрел вещицу: небольшую гемму высотой около семи дюймов с изображением восьминогого монстра, голова которого оканчивалась чем-то похожим на клюв и соединялась с какими-то щупальцами, с парой крыльев за спиной и растопыренными зловещими когтями.

Бейтс смотрел завороженно, а доктор Лафам терпеливо ждал.

– Это похоже, хотя и не совсем, на тех существ, которых я видел ночью из окна кабинета совсем недавно, – наконец ответил Бейтс.

– Но вы никогда не встречали гемму такого рода? – настаивал доктор

Лафам.

– Нет, никогда.

– И даже изображения?

Бейтс покачал головой.

– Это похоже на то существо, которое летало возле башни и, может быть, оставило отпечатки на снегу, но также и на существо, с которым разговаривал мой кузен.

– Значит, вы застигли их во время разговора?

– Я специально не думал об этом, но такое возможно.

– То есть между ними была некая связь.

Бейтс все еще не сводил глаз с геммы, происходящей, насколько я помнил, из Антарктики.

– Это ужасно, – сказал он наконец.

– Да, это действительно так. И что самое ужасное, скульптор мог запечатлеть это существо, лишь глядя на живую модель.

Бейтс скорчил гримасу и покачал головой.

– Я не верю в это.

– Мы не знаем, мистер Бейтс. Но иногда многие с легкостью верят в самые обычные сплетни и в то же время не доверяют собственным ощущениям, все относя к галлюцинациям.

Он пожал плечами. Взял гемму, некоторое время смотрел на нее и затем снова положил на стол.

– Как знать, мистер Бейтс. Эта работа примитивна, замысел тоже. Вы, конечно, захотите вернуться к кузену, в этом нет сомнения, хотя я настаиваю на Бостоне.

Бейтс тряхнул головой, пожал доктору Лафаму руку и ушел. Доктор поднялся и слегка потянулся. Я ожидал, что он выразит желание отправиться на обед – было уже за полдень. Но он, наоборот, снова сел, придвинул к себе рукопись Бейтса и начал протирать очки. Видя мое удивление, он ухмыльнулся.

– Боюсь, вы не очень серьезно восприняли историю Бейтса.

– Это, конечно, слишком странная версия, чтобы объяснить исчезновения людей.

– Не более странная, чем сами эти исчезновения. Я собираюсь серьезно заняться этим делом.

– Но ведь вы же не верите ничему из того, что он тут наболтал, ведь так?

Он откинулся назад, держа очки в руке и глядя на меня:

– Вы еще слишком молоды, мой мальчик.

Затем он прочел мне маленькую лекцию, которую я слушал со все возраставшим удивлением, совсем позабыв о голоде.

– Мне необходимо основательно ознакомиться с его рукописью, – сказал он, – чтобы прикоснуться к тому огромному запасу знаний и легенд о старинных культах, особенно первобытных, а также о различных пережитках, дошедших с некоторыми изменениями до наших дней. Например, в удаленных районах Азии расплодились невероятные культы, которые всплывают сейчас в разных местах.

Он напомнил мне гипотезу Киммича о том, что цивилизация Чиму выросла в недрах Китая, хотя, предположительно, к моменту ее существования Китая еще не было. Рискуя скатиться в банальность, он снова напомнил мне об изображениях и странных скульптурах на острове Пасхи и в Перу. Несомненно, по ним всегда можно проследить развитие культов – иногда в первоначальном виде, иногда – видоизмененных, но всегда безошибочно узнаваемых. В арийской цивилизации, которая, возможно, до наших времен сохранила свидетельства этих пережитков, существовали друидические ритуалы, с одной стороны, и ритуалы черной и белой магии – с другой, особенно в некоторых частях Франции и на Балканах.

– Не приходило ли вам на ум, что все перечисленные фетиши имели определенное сходство?

Я сказал, что основа у культов всегда одна и та же.

Он сослался на некоторые соображения, которые выше этого фундаментального сходства. Далее он предположил, что идея возвращения идолов никоим образом не была навязана какой-либо группе, просто имелись определенные тревожные симптомы, указывающие на существование каких-то укромных уголков земли и убеждающие верующих в божественности неких существ, и эта божественность, проявляющаяся в чужеродности их человечеству и всей земле, привлекала верующих. А по сути своей это было зло. Доктор Лафам поднял барельеф и подержал его на весу.

– Вы знаешь, что его привезен из Антарктики; но что вы скажете о его предназначении?

– Если бы я начал гадать, я бы сказал, что это идея древних скульпторов, концепция, которую индейцы называют «Вендиго».

– Неплохая догадка, если не учитывать того, что знания об Антарктике предполагают наличие подобных существ, аналогичных антарктическому «Вендиго». Нет, эта вещь была найдена в глыбе льда. Возраст ее огромен. На самом-то деле, похоже, она была сделана еще до цивилизации Чиму. Возможно, вы будете удивлены, узнав, что подобные скульптуры находили в разные времена. Мы можем проследить историю таких находок от докроманьонской эпохи, и даже раньше, от первых ростков того, что мы называем человеческой цивилизацией; мы обнаружим их в средних веках, во времена династии Минь; мы найдем их в России в период правления Павла I, на Гавайях и в Вест-Индии. Совсем недавно их нашли на Яве, а также в Массачусетсе. Вы можете думать об этом все, что вам угодно, но в настоящий момент меня это поразило по другой причине. Дело в том, что некоторые части этой фигуры похожи на то, с чем столкнулся Амброз Деворт, когда остановился в Данвиче, чтобы найти дорогу к дому миссис Бишоп. Помните, к нему еще пристали с разговорами два деревенских оборванца, спрашивая, есть ли у него «Знак».

– То есть вы предполагаете, что существует живая модель для этой геммы? – спросил я.

– Конечно же, она не стояла перед носом у художника, – ответил он хмуро, – но я не слишком заносчив, чтобы отрицать эту возможность.

– Короче, вы верите в историю, которую нам рассказал Бейтс?

– Очень боюсь, что это правда, пусть и с некоторыми преувеличениями.

– Из области психиатрии, конечно, – не очень вежливо заметил я.

– Очень часто вера возникает безо всяких свидетельств и ей трудно родиться, если есть доказательства, которые ей не нужны.

Он покачал головой.

– Надеюсь, вы заметили совпадение одного из имен с именем вашего предка – преподобного Уорда Филлипса?

– Да, заметил.

– Я не хотел бы, чтобы это выглядело так, словно я пользуюсь удобным случаем, но не могли бы вы заглянуть достаточно глубоко в историю семьи, чтобы дать мне краткую биографическую справку об этом джентльмене, который не сошелся во мнениях с Элайджей Биллингтоном?

– Боюсь, что в его жизни не было ничего примечательного. Он прожил после этого недолго и здорово дискредитировал себя, пытаясь собрать весь тираж той книги о колдовстве и сжечь его.

– Вам это ни о чем не говорит, если учитывать сказанное рукописи мистера Бейтса?

– Это наверняка совпадение.

– Я полагаю, что это больше, чем совпадение. Действия вашего предка похожи на действия человека, который подпал под власть дьявола и хочет отречься от веры.

Доктор Лафам не был легкомысленным человеком, и за время работы с ним я не раз сталкивался со странными событиями и фактами. То, что известные явления, подтверждающие его концепции, находились в отдаленных, почти недоступных уголках планеты, не исключало существования подобных явлений в нашей округе. Я вспомнил недавний случай, когда доктор Лафам затронул тему некоторых ужасных пережитков, связанных с идеей параллельных миров и чреватых последствиями, страшными до немоты.

– Вы подозреваете, что Элайджа Биллингтон общался с дьяволом?

– Я мог бы ответить и положительно, и отрицательно. Судя по тому, что нам известно, его можно с уверенностью назвать приверженцем дьявола. Элайджа Биллингтон был человеком, далеко обогнавшим свое время и гораздо более умным, чем все его современники. Он мог распознавать границы ужасного, сталкиваясь с ним. Он практиковал различные ритуалы и церемонии, несомненно, относящиеся к дикой древности. Он также знал, как избежать нежелательных последствий, по крайней мере, так мне кажется. Я думаю, что необходимо тщательно изучить документы и рукописи, и не собираюсь терять ни одной минуты.

– Мне кажется, что вы придаете слишком большое значение этим россказням.

Он покачал головой.

– Мы привыкли привешивать ярлыки тем явлениям, которые пока не понимаем, или же тем, что не вписываются в уже сложившиеся научные представления; нам проще сказать: «совпадения», «галлюцинация». Относительно событий, произошедших в Биллингтонском лесу и в Данвиче, я готов признать, что это выше человеческого понимания и что можно говорить о совпадении, когда одновременно с ростом непонятной активности в Биллингтонском лесу происходят странные исчезновения в Данвиче и его окрестностях. Мы можем почти не принимать в расчет рукопись Бейтса, разве что те факты, которые он процитировал и которые мы без труда можем отыскать сами, если захотим дискредитировать написанное Бейтсом. Но эти события повторяются, по крайней мере, трижды в одном поколении уже более двухсот лет подряд. Я не сомневаюсь, что они связаны с колдовством. И очень похоже, что пострадали и умерли именно те люди, которые столкнулись с явлениями, оказавшимися выше их уровня понимания. Со времен охоты на ведьм прошло не так много лет, а истерия и попустительство всегда оставались свойствами, без которых немыслим человек. Во времена Элайджи некоторые проблески истины уловили преподобный Уорд Филлипс и журналист Джон Дравен, что и привело их к Биллингтону. Затем с ними что-то случилось. Дравен исчез и проделал обычный путь всех жертв из Данвича; Уорд Филлипс не смог ничего вспомнить о своей поездке к Биллингтону, кроме того, что он ездил туда, но в результате пытался уничтожить свою книгу, содержащую ссылки на события подобного рода, имевшие место десятки лет назад. Сейчас к нам обращается мистер Бейтс, столкнувшийся с необъяснимой враждебностью Амброза Деворта – и это после того, как сам же кузен послал ему письмо, исступленно моля о помощи. Между всем этим есть какая-то связь.

Я не возражал.

– Мне известны предположения, что сам дом являет собой зло; Бейтс в своей рукописи подтверждает это и предлагает теорию физической остаточности, но я думаю, что здесь есть нечто большее, куда большее – нечто невероятно таинственное и злое; именно оно кроется за уже известными событиями.

Тон доктора Лафама исключал всякие сомнения в серьезности его отношения к рукописи Бейтса. Возможно, он хотел продолжить ее. А то, как он носился по комнате, снимая с полок различные книги, свидетельствовало о том, что он действительно не собирается терять времени даром.

Шеф сделал паузу, чтобы предложить мне сходить пообедать и передать записку доктору Эрмитейджу Харперу, которую немедленно написал, сложил и, запечатав в конверт, вручил мне с предупреждением, чтобы я как следует пообедал, ибо «мы можем пропустить ужин».

Когда я, пообедав, вернулся спустя три четверти часа, я застал доктора Лафама окруженного книгами и бумагами; среди них была огромная книга со штампом библиотеки Мискатоникского университета, несомненно, присланная по просьбе моего шефа. Страницы рукописи Бейтса были рассортированы, а некоторые – помечены.

– Могу ли я чем-то помочь?

– В данный момент – лишь своими соображениями, Филлипс. Садитесь.

Он встал и прошел к окну, откуда мог видеть двор перед библиотекой и огромного сторожевого пса на цепи.

– Я часто думаю о том, – сказал он, – как счастливы многие люди, не умеющие сопоставлять факты, которыми они располагают. Например, Бейтс. Он записал то, что казалось разрозненными сведениями, он постоянно указывает на ужасную действительность, но редко пытается столкнуться с ней лицом к лицу. Он ищет объяснения в исчезающих предрассудках и культах, которые не имеют под собой никакой реальной почвы, кроме обычной веры обычного человека. Если бы обычный человек смог представить себе все великолепие Вселенной, если бы имел возможность взглянуть на внушающие ужас глубины большого Космоса, он, вероятно, сошел бы с ума или отверг бы эти знания, назвав их предрассудками. С другими вещами – то же самое. Бейтс выстроил цепь из событий, происходивших в течение двухсот лет, а может, и больше, и у него была возможность решить загадку Биллингтонского леса, но он не смог этого сделать. Он разглядывает факты, как разрозненные зубья пилы, делает какие-то предварительные заключения, например, о том, что его предок Элайджа Биллингтон занимался загадочными, возможно, преступными делами, которые неизменно сопровождались странным исчезновениям людей. Но он не идет до конца. Он видит и слышит определенные феномены, но начинает спорить со своими собственными чувствами, короче, он – всего-навсего обычный человек, который, оказавшись лицом к лицу с реальными доказательствами, предпочитает усомниться в своих чувствах. Он пишет о «воображении» и «галлюцинациях», однако достаточно честен для уступки: мол, его реакция «нормальная». В конце концов, он не смог найти главного ключа к загадке, ему не хватило смелости, чтобы сложить воедино имеющиеся у него клочки истины и получить в результате нечто более важное, чем все эти намеки. Он бежит и выкладывает проблему доктору Харперу и мне.

Я спросил, подтвердилось ли предположение о том, что рукопись Бейтса – скрупулезный отчет о реальных фактах?

– Я думаю, что выбор у нас не большой. Рукопись или достоверна, или нет. Если мы отрицаем ее достоверность, то приходим к отрицанию событий, уже известных, записанных, засвидетельствованных и вошедших в историю. Если мы принимаем только эти известные факты, тогда, вероятно, будем трактовать как совпадения все события, которые здесь записаны, несмотря на то, что среднее арифметическое этих совпадений превышает прогноз, сделанный с помощью любых математических расчетов. Поэтому выбора у нас нет.

Рукопись Бейтса сообщает о событиях, связанных с конкретными историческими местами и лицами. И наконец, если предложить, что в некоторых частях рукописи Бейтса изложены воображаемые явления, тогда следует указать на истоки такого внеземного полета фантазии – ведь изложение Бейтса очень четкое, почти научное; оно содержит детали, которые заставляют предположить, что он действительно видел нечто подобное тому, что описывал. Но даже если настаивать, что эти тщательно описанные создания – всего лишь порождения ночного кошмара, то все равно нужно доказать их происхождение, поскольку любое существо, придуманное или явившееся в кошмаре, целиком создается из предыдущего жизненного опыта и всего состояния психики, или же придется признать, что эти создания существуют сами по себе. А как раз это и служит нашей цели – то есть, рукопись основана на подлинных фактах; и мы должны продолжить поиски в этом направлении. Если ошибемся, время поправит.

Он вернулся к столу и сел.

– Вспомните, что во время первого года своего обучения здесь вы читали о некоторых любопытных молитвах, имевших хождение на Понапе, что на Каролинских островах, а также о верованиях, касающихся создания морей и Водяного Существа, о котором сначала думали, что это подобие рыбьего божества Дагона. Однако аборигены утверждали, что Он выше Дагона, что Дагон и его Глубоководные лишь служат Ему. Такой пережиток широко распространен, хотя и не слишком хорошо известен научной общественности. Но как раз материалы, связанные с этим мифом, были опубликованы, ввиду некоторых неожиданных открытий: были обнаружены странные мутации на телах туземцев, погибших при кораблекрушении далеко от берега. Они заключались в развитии первородных жабр, некоего подобия щупальцев, растущих из тела, а в одном случае – даже возникновении глаза в области покрытого чешуей пупка у одной из жертв. Так вот, все эти туземцы, насколько известно, принадлежали к секте верующих в Морского Бога. Я помню заявление одного из островитян о том, что их бог явился со звезд. Ты знаешь о поразительном сходстве верований Майя, друидов и прочих с мифами об Атлантиде, и мы продолжаем находить и другие черты сходства, в частности, в легендах о связи океана с небесами. К примеру, бог Кецалькоатль явно имеет параллели с эллинским Атласом – он тоже в неком месте в Атлантическом океане держит мир на своих плечах. Такие параллели мы наблюдаем не только в религиях, но и в обычных легендах, как, например, в легенде о превращении верующих в гигантов, которые вышли, предположительно, из моря – из западных морей, если быть точным – как и греческие Титаны, островные гиганты испанских легенд и великаны Корнуолла из затонувшей Лионезии. Я рассуждаю об этом, чтобы подчеркнуть любопытную связь с традицией, уходящей корнями в первобытное время, когда верили, что чудовищные существа появляются из моря; эта вера, очевидно, переросла во вторичное верование о происхождении гигантов. И мы не должны удивляться таким доказательствам, как найденное на Понапе, поскольку прецедент уже есть; но нас должны удивлять и даже поражать происходившие там физические изменения, которые объясняются пока только темными намеками (без фактов, разумеется) на то, что якобы имела место чувственная связь между морскими созданиями и некоторыми аборигенами Каролинских островов. Но наука, не располагая положительными доказательствами существования подобных морских созданий, просто-напросто отрицает такие факты. Мутации оцениваются как «негативное» доказательство и, следовательно, неприемлемое; тщательно разрабатываются объяснения лишь для того, чтобы показать, что все это давно известно, а аборигены являются лишь носителями «регрессии» и «атавизма» – и инцидент объявляется исчерпанным. Но если вы, или я, или кто-нибудь другой решится связать концы с концами, то обнаружится, что эти явления встречались на нашей планете несколько раз и что у них поразительно много общего. Ни у кого, однако, нет желания предпринять бесстрастное изучение этих, казалось бы, изолированных феноменов, потому что, как и в случае с мистером Бейтсом, дает о себе знать обыкновенный человеческий страх перед тем, что может быть обнаружено. Вот и получается, что лучше не тревожить эти стороны бытия, поскольку страшно то, что скрывается за ними, а с этим никто из нас не готов бороться.

Я вспомнил связанные с Каролинскими островами события и согласился. Не со всем, конечно, а только с выводом моего шефа относительно рукописи Бейтса, хотя при этом я подозревал, что он специально заставил меня вспомнить о всех вышеупомянутых явлениях.

А он продолжал с дотошностью объяснять.

– У многих народов есть схожие мифы о первых обитателях земли – существах другой расы, изгнанных за свои темные дела «Старшими Богами», которые запечатали их во времени и пространстве. Эти существа, изгнанные и запечатанные страшными и неодолимыми печатями, продолжали жить «вовне», вне времени и пространства, но не оставляли попыток восстановить свое положение на земле и контроль над «низшими» существами, здесь обитающими, – низшими, вероятно, потому, что по законам изгнанных, носивших различные имена, наиболее известное из которых – «Властители Древности», им служили многие примитивные народы, такие, например, как аборигены островов Понапе. Более того, эти «Властители Древности» весьма недоброжелательны, а барьеры, которые отделяют человечество от парализующего ужаса, вызываемого изгнанными, весьма произвольны и не слишком надежны.

– Но это следует только из рукописи Бейтса и сопутствующих документов! – запротестовал я.

– Вовсе нет. Это было известно за десятилетия до появления рукописи Бейтса.

– Бейтс, должно быть, овладел этими знаниями.

Мой шеф продолжал хранить спокойствие и серьезность.

– Хотел бы напомнить, что некая ужасная и чрезвычайно редкая книга была написана о «Властителях Древности» и связи людей с ними в 730 году нашей эры в Дамаске арабским поэтом по имени Абдул Аль-Хазред, которого молва признала сумасшедшим; он назвал свою книгу «Аль Азиф», хотя сейчас в определенных тайных кругах более известно ее греческое название – «Некрономикон». Я полагаю, что, если это легендарное учение было записано фактически тысячелетие тому назад, а некоторые феномены, не связанные с человеком, проявляются и в наши дни, значит, мы имеем подтверждение некоторых аспектов арабского текста; и не следует считать данные феномены плодами воображения или результатом махинаций отдельных людей.

– Ну хорошо. Продолжайте.

– Великие Старейшины, – продолжал он, – имеют некую связь с элементами земли, воды, воздуха и огня, из которых они отчасти состоят; они способны перемещать эти элементы в некой взаимозависимости, а сверхъестественные способности позволяют им быть нечувствительными к пространству и времени, в силу чего они представляют собою смертельную угрозу как человечеству, так и всему живому на Земле, за которую они ведут непрерывную борьбу, чтобы вернуться назад с помощью примитивных верующих и своих последователей, имеющих, по большей части низкий уровень физического и умственного развития, а в некоторых случаях, как это было на острове Понапе, – физиологических мутантов. Эти примитивные последователи служат своеобразными «каналами», через которые Властители Древности и их неземные создания могут входить или быть «призваны» в наш мир, в каком бы пространстве и времени они ни находились, посредством определенных молитв, частично записанных арабом Абдул Аль-Хазредом и другими, менее известными авторами – эпигонами, создающими свое собственное, параллельное знание, ответвляющееся от основного, но дополненное различными сведениями, накопленными со времен араба.

Здесь он сделал паузу и внимательно посмотрел на меня.

– Вы следите за моей мыслью?

Я заверил, что слежу.

– Отлично. Теперь, эти Властители Древности, как я уже сказал, упоминаются под различными именами. Есть низшие, которых подавляющее большинство. Эти не так свободны, как высшие, а многие из них подчиняются тем же законам, что и человечество. Первый среди высших – Ктулху; он, как предполагается, «не мертв, но спит» в каком-то неизвестном затонувшем городе Р’лайхе, о котором одни авторы говорят, что он расположен в Атлантиде, другие – в легендарной стране Му, а по мнению третьих, этот город находится в море, недалеко от побережья Массачусетса.

Второй среди них – Хастур, или Тот, Кто Неназываем, или же Хастур Безмолвный, что обитает предположительно в Хали, что в Гиадах. Третья – Шуб-Ниггурат, ужасная пародия на божество плодородия. Следующим идет Ньярлатхотеп – тот, кого описывают как «Посланца Богов», а за ним – едва ли не самый могущественный из Властителей Древности, зловредный Йог-Сотот, который делит свои владения с Азатотом, лишенным разума хаосом, свившим гнездо в центре бесконечности. Я вижу по выражению глаз, что вы начинаете припоминать некоторые из этих имен.

– Да, конечно. Все они есть в рукописи.

– А также в документах. Кстати, Ньярлатхотеп часто появляется в компании с созданиями, описанными как «безумные флейтисты».

– Это его видел Бейтс!

– Да.

– Но тогда кто же были другие?

– Об этом мы можем только гадать. Но, если Ньярлатхотепа всегда сопровождают безумные флейтисты, вероятно, он и есть одно из этих проявлений. Властители Древности в некоторой степени обладают способностью внешне изменяться, хотя каждый из них, вероятно, имеет свой собственный облик. Абдул Аль-Хазред описал его как «безликий» тогда как Людвиг Принн в своей книге «De Vermis Mysteriis» указывает на то, что у Ньярлатхотепа есть «всевидящий глаз», а Фон Юнтц в своих «Невыразимых культах» говорит, что он, как и другой Властитель Древности (вероятно, Ктулху), «украшен щупальцами». Вероятно, за этими описаниями скрывается то, что Бейтс определил как «наросты».

Я был поражен этим разнообразием фактов, связанных с примитивными культами и религиями. Прежде мой шеф никогда не упоминал об этих книгах. Откуда он узнал о них?

– Еще бы, их непросто найти. Эта, – он постучал по загадочной книге, которую я увидел, вернувшись после обеда, – самая знаменитая из них, и я должен вернуть ее вечером. Это латинская версия «Некрономикона», изданная Олаусом Вермиусом в семнадцатом веке в Испании. Похоже, это та самая «Книга», которая упомянута в записях Бейтса и документах; ее копии хранятся в Уиденере, в Британском музее, в университетах Буэнос-Айреса и Лимы, в Национальной библиотеке в Париже и у нас, в Мискатоникском университете. Говорят, что тайно сделанная копия есть в Каире, а еще одна – в библиотеке Ватикана в Риме; также полагают, что отдельные фрагменты книги, трудолюбиво скопированные, попали в частные руки, что как раз и обнаружил Бейтс в библиотеке своего кузена, ранее принадлежавшей Элайдже Биллингтону. Ну а если ее удалось скопировать Биллингтону, почему бы это не сделать и еще кому-нибудь?

Доктор Лафам поднялся и взял бутылку старого вина из буфета. Он налил себе бокал и стал отхлебывать маленькими глотками, смакуя. Он стоял перед окном до тех пор, пока не начали сгущаться сумерки и не послышались вечерние звуки, характерные для провинциального Аркхэма. Тут мой шеф повернулся и подошел к столу.

– Для начала всего этого достаточно, – сказал он.

– Вы полагаете, что я поверю в это? – спросил я.

– Ни в коем случае. Конечно, нет. Но предположим, что мы выдвинули рабочую гипотезу, и теперь займемся изучением тайны Биллингтона как таковой.

Я согласился.

– Ну и хорошо. Давайте начнем с Элайджи – с которого начали Деворт и Бейтс. Я думаю, мы без колебаний можем согласиться с тем, что Элайджа Биллингтон занимался какими-то гнусными делами, что могли быть, а могли и не быть сродни колдовству; и так, вероятно, думали преподобный Уорд Филлипс и Джон Дравен. У нас есть четкие доказательства того, что деятельность Элайджи связана с лесом, и особенно со странной каменной башней посреди него; и мы знаем, что это происходило ночью – «после часа, когда накрывали ужин», по словам сына Элайджи, Лебена. К этим делам, каковы бы они ни были, имел отношение и индеец Квамис, хотя он, скорее всего, выполнял вспомогательную роль. Мальчик слышал, как индеец однажды упомянул в благоговейном тоне имя того самого Ньярлатхотепа. Вместе с тем мы располагаем письмами Бишопа, из которых видно, что Джонатан Бишоп из Данвича занимался похожими делами. Письма вполне недвусмысленны. Джонатан знал достаточно, чтобы вызвать нечто с неба, но не достаточно, чтобы закрыть отверстие для других или чтобы защитить себя. Тот, кто приходил на призыв человека, кто бы он ни был, использовал людей в качестве пищи. Если мы допустим это, мы разберемся с многочисленными исчезновениями людей, ни одно из которых не было раскрыто!

– Но как в таком случае быть с запоздалым появлением этих тел? – воскликнул я. – Никто и никогда не смог объяснить, где они были.

– Или – не были. Поскольку, я полагаю, они находились в другом измерении. Ясно, что подразумевается нечто ужасное, что бы ни прибывало в ответ на зов. Оно было не всегда одним и тем же – вспомним суть писем и инструкций, касающихся разных существ; и то, что они приходят из другого измерения и вновь возвращаются в это измерение, обязательно прихватив с собой человеческое существо – в виде пищи, или источника жизненной силы, или крови, или чего-то еще, о чем мы можем только догадываться. Именно с этой целью, а заодно чтобы заткнуть рот Джону Дравену, его накормили наркотиком, вернули в дом Биллингтона и использовали в качестве жертвы – манера походила на ту манеру, в которой отомстил Джонатан Бишоп шпионившему за ним Уилбуру Кори.

– Допуская все это, мы противоречим известным фактам, – сказал я.

– Ну да. Это нужно видеть и понимать; и то, что этого не осознал Бейтс, было серьезным изъяном в его рассуждениях. Позвольте мне выдвинуть гипотезу. Элайджа Биллингтон каким-то неизвестным способом заполучил некоторые знания Властителей Древности. Он исследовал, продолжал познание и при определенных обстоятельствах выяснил, как можно использовать каменный круг и башню на острове в притоке Мискатоника – на реке, которую Деворт однажды назвал Мисквамакусом, будто бы не по своей воле. Несмотря на свою скрытность, Элайджа, конечно, не мог предотвратить случайные посещения леса обитателями Данвича. Возможно, он успокаивал себя тем, что потом все можно будет свалить на Бишопа. Он постепенно осваивал «Некрономикон», собирая его по частям со всего мира, но в то же время начал нервничать, почувствовав, сколь обширна и громадна внеземной бесконечности, которой он достиг. Его выпад против дравеновского обозрения книги преподобного Уорда Филлипса симптоматичен по двум причинам – Элайджа начал подозревать, что он – орудие в чьих-то руках, и начал бороться против внешнего принуждения. Этот взрыв и смерть Дравена стали кульминацией дела. Биллингтон заставил Квамиса уйти и, пользуясь знаниями, почерпнутыми из «Некрономикона», запечатал сделанное им «отверстие», так же, как до того запечатал «отверстие», появившееся после исчезновения Бишопа, а затем убрался в Англию, чтобы избежать ответственности за деяния зловещих сил в лесу.

– Звучит логично.

– Теперь, исходя из этой гипотезы, взглянем на инструкции, оставленные Элайджей Биллингтоном в Массачусетсе.

Он выбрал из рукописи Бейтса лист бумаги и поднес поближе к свету настольной лампы под зеленым абажуром.

– Вот здесь. Прежде всего, он заклинает тех, кто придет после него, чтобы собственность сохранили в семье, а затем излагает свод правил, намеренно неясных, хотя и намекает, что их смысл будет понятен из книг, оставленных в доме. Вот с чего начинает Элайджа: «Он не позволит прекратить течение воды вокруг острова, где башня, не побеспокоит ничем башню, не будет умолять камни». Вода прекратила течение сама, и довольно давно, как мы знаем, без чьего-либо злого умысла. Что до повреждения башни – Элайджа, очевидно, опасался разрушений, которые способны восстановить отверстие, запечатанное им. Вероятно, имелась в виду верх башни; он закрыл ее камнем, должно быть, отмеченным, хоть я его и не видел, «Старшим Знаком», – при помощи которого Старшие Боги, сражавшиеся с Властителями Древности, клеймили их страхом и ненавистью. Деворт, повредив крышу, сделал именно то, чего не хотел Элайджа. Наконец, упомянутая молитва звучит просто как формула или ряд формул, перечисляемых в определенном порядке, чтобы добиться первоначального контакта с силами, находящимися за порогом.

Элайджа продолжает: «Он не откроет дверь, ведущую в незнакомое время и место, и не пригласит Того, Кто затаился у порога, и не станет призывать к холмам». Здесь первая часть только подчеркивает первоначальную просьбу относительно башни, а вторая относится к конкретному существу, «затаившемуся у порога», но мы не знаем, к какому: может быть, это Ньярлатхотеп, а может быть – Йог-Сотот или кто-то другой. А третья упоминает о второй ступени молитв, необходимых, очевидно, для появления Тех Извне, вполне возможно, приходящих за жертвой.

Третья просьба вновь звучит как предупреждение: «Он не побеспокоит ни лягушек, особенно лягушек-быков на болотах между башней и домом, ни светляков, ни птиц, называемых козодоями; чтобы он всегда сидел под замком и охраной». Бейтс догадался о значении этой просьбы – перечисленные существа очень чувствительны к присутствию Тех Извне и способны сильным криком или свечением предупредить об их появлении и дать возможность подготовиться. Следовательно, человек, предпринимающий что-либо против них, действует себе во вред.

В четвертом же заклинании впервые упоминается окно: «Он не тронет окно с намерением изменить в нем что-либо». А почему бы и нет? Рассказ Бейтса свидетельствует о враждебности, исходящей от окна. Если инструкции Элайджи носят защитный характер, почему бы тогда не посоветовать уничтожить окно? Ведь он-то знал о его злой сущности. Я думаю, дело в том, что измененное окно было бы еще опаснее, чем в нынешнем виде.

– Это мне непонятно, – прервал я.

– Разве ничего в повествовании Бейтса не настораживает вас?

– Ну, странное, конечно, окно. Из разноцветных стекол – должно быть, любопытная конструкция.

– А я полагаю, что это вовсе и не окно, а линза, или призма, или зеркало, отражающее нечто из другого измерения или измерений – короче, из другого времени и пространства. А возможно, оно сконструировано так, чтобы отражать неизвестные науке лучи – не видимые глазом, но ощущаемыми давно атрофировавшимися у человека органами чувств. Это окно, вообще, может быть творением нечеловеческих рук. Оно два раза позволило Бейтсу увидеть чужой ландшафт вместо естественного, лежащего за окном.

– Признаем это допущение, но давайте покончим с последней инструкцией.

– Последняя инструкция просто подтверждает все изложенное выше. «Он не продаст, а также ничего не изменит в расположении собственности, во всяком случае, острова и башни, а также не потревожит окно, разве что уничтожит». Здесь вновь появляется предположение о том, что окно как-то способно управлять дурным влиянием, и, наоборот, предполагается, что каким-то образом, неизвестным даже Элайдже, оно служит еще одним отверстием, если и не для физического входа со стороны Тех Извне, то хотя бы для их воздействия на человеческую психику. Вот, на мой взгляд, наиболее вероятное объяснение, которое следует из всех доступных нам источников информации: наблюдаемое влияние исходит от дома, а также от леса. Элайджа намеревался их изучать и экспериментировать с ними. Бейтс рассказал нам, что когда Деворт принял дом, он заинтересовался окном, изучал его, глядел сквозь него; а когда вошел в башню, то почувствовал желание выломать блок из крыши. Бейтс записал свои ощущения в доме уже после того как его кузен получил свою долю влияния, ошибочно понятого «шизофренией». Я зачитаю еще раз: «И вдруг, стоя там, под свежим ветром, дующим из окна, я почувствовал, как на меня накатывают встречные волны черного зла, рвущегося из глубины этого плененного лесами дома, зла такого насыщенного, что оно поднимало с самого дна души дикое отчаяние и омерзение… Я чувствовал, как зло струится из стен, словно невидимый туман». Бейтс тоже добирался до окна. И, наконец, еще не успев как следует пожить в доме, он мог сравнительно беспристрастно наблюдать, как усиливается влияние на его кузена. Он корректно диагностировал, что налицо некая внутренняя «борьба», но затем сделал некорректный вывод, назвав состояние Деворта «шизофренией».

– А не выходите ли вы за границы разумного с такой положительной оценкой? Ведь перед нами явные доказательства разрушения личности.

– Нет, нет, ничего подобного. Боюсь, что мы слишком мало знаем об этом. У нас ведь нет ни одного симптома, кроме некоторой неровности поведения. Амброз Деворт, очевидно, прежде всего, довольно любезный малый, бездельничающий джентльмен, сельский помещик, лениво ищущий, чем бы занять свое время. И вдруг он нападает на нечто непостижимое – и приходит в крайнее смущение. Поэтому он вызывает своего кузена. Бейтс обнаруживает дальнейшие изменения; теперь Деворт обеспокоен его присутствием и наконец становится откровенно враждебным. Но вернемся немного назад, к его более естественному состоянию в период его временного проживания в Бостоне прошлой зимой. Почти сразу же по возвращении из Бостона враждебность возникает вновь. То, что Бейтс не смог объяснить сам, хотя следовало бы, было лишь способом самозащиты сознания. Бейтс же почувствовал сначала дружелюбие, а потом – наоборот. Он заметил внутренний конфликт в своем кузене – если пользоваться терминами психиатрии, о которой, кстати, он знает не больше, чем вы, Филлипс.

– Следовательно, вы предполагаете влияние извне? Но какова его природа?

– Я полагаю, что это ясно. Влияние, направленное на разум. В частности, такое же влияние оказывалось на Элайджу, но он смог противостоять ему.

– То есть воздействие кого-то из Властителей Древности?

– Нет, это не очевидно.

– Но выглядит похоже.

– Нет, даже и не выглядит. Можно предположить, что происходило влияние агента Властителей Древности. То или иное влияние зависит от сущности человеческой натуры. Я утверждаю, что, если бы Великие Старейшины сами насаждали свое влияние через дом Биллингтона, пусть и случайно, оно было бы противно человеческому естеству. Но ничто об этом не свидетельствует. Если бы ощущение омерзения, отвращения, гнездящейся в лесу и доме злобы передавалось Бейтсу посредством чего-то чужеродного, вероятно, его реакция не была бы столь органичной для человека; нет, он в данном случае оценивает свою реакцию именно как человеческую.

Я поразмыслил над этим. В теории доктора Лафама, как мне казалось, присутствовал очевидный изъян. Мой шеф предполагал, что одному и тому же «влиянию» подверглись как Деворт с Бейтсом, так и Элайджа Биллингтон. Но если, как он утверждал, природа этого «влияния» была человеческой, то как же оно могло продержаться более века. Осторожно подбирая слова, я указал на это обстоятельство.

– Да, я понимаю. Но не нахожу это несообразным. Вы все еще думаете, что источник воздействия находится вне Земли. Или даже вне измерений. Но тогда, человеческое оно или нет, нет большего субъекта для такого воздействия по законам земной психики, чем Властители Древности. Короче говоря, если влияние – человеческое, как я утверждал, оно, следовательно, также существует в пространстве и времени, пограничных с нашими, но не похожих. Оно обладает способностью существовать в таких измерениях и без ограничений распространяется на любую личность, попавшую в дом Биллингтона. Оно существует в этих измерениях точно так же, как те бедолаги, ставшие жертвами существ, вызванных Бишопом, Биллингтоном и Девортом, прежде чем были выброшены назад в наше измерение…

– Вы сказали, и Девортом!

– Да, и им тоже.

– Вы полагаете, что это на нем лежит ответственность за те недавние загадочные исчезновения людей в округе Данвича? – в изумлении спросил я.

Доктор Лафам сокрушенно покачал головой.

– Нет, я не предполагаю, я считаю этот факт очевидным, если вы только не хотите вернуться на зыбкую почву совпадений.

– Конечно, нет.

–Давайте спокойно рассмотрим это. Биллингтон идет в каменный круг и каменную башню и открывает «дверь». Звуки слышали люди, неприязненно относящиеся к Элайдже, слышал и его сын Лебен, о чем он сделал запись в своем дневнике. За этими явлениями всегда следуют: а) исчезновение людей; б) обнаружение их трупов при весьма загадочных, но повторяющихся обстоятельствах – недели или месяцы спустя; оба пункта неясны. Джонатан Бишоп сообщает в своих письмах, что он приходил в каменный круг, «призывал Его к тому холму и поместил Его в круг, но с огромными трудностями и осложнениями», так что у него даже возникли подозрения в способности кольца удерживать таких существ слишком долго. За этим также последовали исчезновения людей и загадочные их появления в условиях, сходных с теми, что возникали в результате деятельности Биллингтона. Все эти давние события повторяются и в наше время. Амброз Деворт во сне приходит в башню; в своих сновидениях он ощущает нечто невероятно ужасное и пугающее; он подвергается внешнему влиянию, но не осознает этого. Трудно наблюдать за этими фактами беспристрастно, но можно ли поверить, что путешествие Деворта в башню, когда он обнаружил там брызги крови, и последующие исчезновения людей – всего лишь «совпадения»?

Я допустил, что гипотеза «совпадений» слишком фантастична в качестве объяснения такой серии параллельных событий, впрочем, как и объяснение, предлагаемое доктором Лафамом. Это меня беспокоило и глубоко смущало, поскольку Сенека Лафам был известен как ученый с широкими, почти безграничными знаниями и его поддержка чего-то совершенно далекого от истинного научного знания могла глубоко шокировать любого – даже того, кто питал к нему беспредельное уважение. Мне было ясно, что выдвинутая доктором Лафамом гипотеза основывается исключительно на предположениях и, чтобы ей последовать, надо было просто поверить. Мой шеф не испытывал никаких сомнений и был уверен в ее истинности.

– Я наблюдаю за вами и догадываюсь о ваших мыслях. Давайте-ка на вечер выбросим все это из головы, а вернемся к нашему разговору завтра. Я хочу, чтобы вы прочитали некоторые отрывки, выбранные мною из этих книг; вам надо будет заглянуть и в «Некрономикон», чтобы я мог вечером вернуть его в библиотеку.

Я сразу же обратился к этой древней книге – доктор Лафам отметил в ней два любопытных отрывка, которые я стал медленно переводить. Эти фрагменты касались отвратительных чужеродных созданий, постоянно находящихся в ожидании; арабский автор так и называл их: «Лежащие-в-Ожидании» и давал им имена. Длинный абзац из середины первого отрывка произвел на меня особенное впечатление.

«Уббо-Сатла – это тот неиссякаемый источник, откуда проистекает дерзость против Старших Богов, правящих с Бетельгейзе; Властители Древности сражаются против Старших Богов; а подталкиваемы они к тому Азатотом, слепым и безумным, и Йог-Сототом, который есть Весь-в-Одном и Один-во-Всем и у кого нет представления о пространстве и времени и кого на Земле представляют как на Умр-Ат-Тавиля, и Древнейшего. Эти Властители Древности вечно мечтают о том, что придет время, когда они опять будут править Землей и всей этой частью Вселенной… Великий Ктулху восстанет из Р’лайха; Хастур – Тот, Кто Неназываем – вернется со своей звезды, что рядом с Альдебараном в Гиадах; Ньярлатхотеп будет выть вечно в темноте, где он обитает; Шуб-Ниггурат, она же Черная Коза С Легионом Младых, будет плодиться снова и снова и овладеет всеми лесными нимфами, сатирами, гномами и Малым Народцем; Ллоигор, Зар и Итакуа прошествуют пространствами среди звезд и возвеличат преданный им народ Чо-Чо; Ктугха обретет свои владения на Фомальгауте; Цхатоггуа прибудет из Н’каи… Они ждут у Ворот вечно, но время уже идет к тому, и близок час, когда уснут Старшие Боги в неведении, что есть те, кто знает заклинания, избавляющие Властителей Древности от Старших Богов, кто знает, как свергнуть их, и что Властители Древности уже могут командовать последователями, ожидающими за дверями Извне».

Второй отрывок, встретившийся мне чуть дальше, был столь же впечатляющим:

«Защита от ведьм и демонов, от Глубоководных, от Долов, от Вурмисов, от Чо-Чо, от отвратительного Ми-Го, от Шогготов, от Гхастов, от Валузианцев и других подобных народов и существ, служащих Властителям Древности и их Потомкам, лежащим внутри пятиконечной звезды, вырезанной из серого камня из древнего Мнара, который не так силен против самих Властителей Древности. Владеющий камнем обнаружит способность приказывать всем существам, ползающим, плавающим, крадущимся, бегающим или даже улетающим туда, откуда нет возврата. В великом Р’лайхе, в Йантлеи и в Йоте, в Югготе и в Зотике, в Н’каи и в К’н-яне, в Кадафе, что в холодной пустыне, и в Озере Хали, в Каркозе, в Ибе – камень остается могущественным; и даже когда звезды блекнут и остывают, даже когда солнце умирает и пространство между звездами расширяется, когда слабеет мощь любой вещи, не слабеет мощь пятиконечной каменной звезды, также как и заклятий, наложенных на Властителей Древности милостивым Старшим Знаком, и наступает время, какое однажды уже было, когда ясно, что

То не мертво, что вечность охраняет,
Смерть вместе с вечностью порою умирает».

Я взял другую книгу и фотокопии некоторые рукописей, тайно унесенные мною из Мискатоникской библиотеки домой, и почти всю ночь напролет не мог оторваться от загадочных и ужасных страниц. Я читал «Пнакотические Рукописи», «Фрагменты Селино», «Исследование мифотворчества у первобытных народов о Последнем дне с Особым упоминанием Текста Р’лайха» профессора Шрусбери, сам «Текст Р’лайха», «Вампирическме культы» графа Д’Эрлетта, «Книгу Ивонис», «Невыразимые культы» фон Юнтца, «О загадочных червях» Людвига Принна, «Книгу Дзиян», «Песни Долов» и «Семь Тайных Книг Ксана». Я читал об ужасных и богопротивных культах древней эпохи, когда человек еще не был человеком, сохранившихся в некоторых немыслимых формах до наших дней в отдаленных уголках земли; я пытался понять таинственные перечни, написанные на каких-то первобытных языках и содержащие такие имена, как Акло, Наакал, Тсато-Йо и Чиан; я натыкался на ужасные описания бездонно злых молитв и обрядов, называемых Мао и Ллойятик; я находил упоминания географических названий немыслимой древности: Долины Пната и Ультара, Н’гаи и Нгранека, Оот-Награи и Обреченного Сарната, Трока и Инганока, Кутамила и Лемурии, Хатег-Кла и Коразина, Каркозы и Йаддита, Ломара и Йян-Хо; и я узнал о Существах, чьи имена возникали в ночных кошмарах, становящихся еще более ужасными от перечисления некоторых немыслимых земных происшествий, объяснимых только в свете дьявольского знания; я находил вызывающие страх описания ужасного змеебога Йига, паукообразного Атлач-Нача, «волосатого создания» Гноф-Хека, известного также как Ран-Тегот, вампирического «поедателя» Чонара-Фона, ворующих время собак-чертей из Тиндалоса, и еще – чудовищного Йог-Сотота, «Всего-в-Одном и Одного-во-Всем», чья обманчивая внешность кажется массой переливающихся шаров, прикрывающих первобытный ужас. Я читал о таких вещах, которые смертному знать не положено, о таких вещах, что способны взорвать мозг впечатлительного человека, о таких вещах, которые лучше забыть, поскольку знание о них настолько же опасно для человечества, как и возвращение земного владычества этих Властителей Древности, навечно сосланных из звездного королевства Бетельгейзе Старшими Богами, против чьего правления они боролись.

Я читал почти всю ночь, а остаток ее лежал без сна, вновь и вновь прокручивая в мозгу тошнотворно страшную информацию, боясь уснуть, чтобы во сне не столкнуться с этими существами, чью причудливую и ужасную мифологию я узнал за прошедшие часы из книг и от доктора Сенеки Лафама. К тому же я был слишком возбужден, чтобы спать, поскольку знания, открывшиеся мне со страниц этих уникальных томов, содержали такое количество ужасного, что мое сознание целиком отдалось инстинкту самосохранения, пытаясь привести мозг в нормальное состояние.

***

На следующее утро я пришел в кабинет доктора Лафама раньше обычного, но мой шеф уже находился там. Ясно было, что он работает уже давно, поскольку его стол покрывали бумаги, на которых он выводил формулы, графики, диаграммы и чрезвычайно запутанные схемы.

– Ну что, прочитали? – спросил он, когда я положил книги на угол его стола.

– За ночь, – ответил я.

– Я тоже читал все ночи напролет, когда впервые наткнулся на них.

– Если все это хоть в малейшей степени правда, то мы должны коренным образом пересмотреть все наши представления о времени и пространстве и даже – кое в чем – о нашем собственном бытии.

Он невозмутимо кивнул головой.

– Каждый ученый знает, что большинство наших знаний опирается на определенные фундаментальные верования, которые, однако, рушатся при столкновении с внеземным интеллектом. Возможно, уже пора внести определенные изменения в наши постулаты. То, с чем мы столкнулись, принято называть «непознанным», и оно пока находится на уровне предположений. Но, я думаю, мы не можем сомневаться в том, что Нечто существует Вовне, а мифология всего лишь демонстрирует нам разделение сил добра и зла, точно так же, как это делает любая религия – христианство, буддизм, магометанство, конфуцианство или синтоизм. Почему я придаю особое значение мифотворчеству? Мы должны допустить существование чего-то чужеродного извне, потому что это позволит нам объяснить не только загадочные и ужасные хронологические записи, но и множество обычно скрываемых событий, противоречащих официальному научному знанию; событий, которые ежедневно происходят по всему миру. Некоторые из них описаны в двух замечательных книгах не слишком известного автора – Чарльза Форта. Это «Книга проклятых» и «Новые земли» – предлагаю их твоему вниманию.

Рассмотрим некоторые факты, хотя я называю их «фактами» условно, поскольку нам хорошо известна ненадежность человеческих наблюдений. Падение камней с неба В Басхофе, Пиллитсфере, Нерфте, Долгофдии и России в промежуток между 1863 и 1864 годами. Эти камни состоят из неизвестного вещества, описанного как «серое со случайными вкраплениями коричневого». Часто упоминаемый камень из Мнара состоит, я напомню, из того же вещества и описан как «серый камень». Каменный обломок Роули, найденный за несколько лет до этого в Бирмингеме, в Англии, был снаружи черный, но внутри серый.

Теперь вспомним «сферические огни», о которых сообщали с английского военного корабля «Каролина» в 1893 году. Их наблюдали между кораблем и горой в Китайском море. Огни были замечены в небе, и не на уровне горы, а гораздо выше; они двигались в северном направлении кучно, а иногда – нерегулярно – вытягивались в цепочку. Это продолжалось в течение двух часов или около того. В следующую ночь их видели снова, а потом еще две ночи подряд, двадцать четвертого и двадцать пятого февраля, и оба раза примерно за час до полуночи. Интенсивность их свечения менялась, а в телескоп они казались розоватыми. Их движение, казалось, совпадало с курсом «Каролины». Во вторую ночь то же самое наблюдалось в течение семи часов. О схожем явлении сообщал капитан английского военного корабля «Линдер», утверждавший, что огни поднимались прямо в небо и там исчезали. Одиннадцатью годами позднее, тоже двадцать четвертого февраля экипаж торгового судна США «Сепплай» видел объекты различных размеров, но все как один сферической формы; они летели синхронно и, казалось, не обращали внимания на «законы земли и воздуха». В то же время аналогичные сферические свечения наблюдали пассажиры поезда, проходившего мимо Трентона, штат Миссури; как писал в «Ежемесячном Погодном Обозрении» в августе 1898 года железнодорожный почтовый клерк, свечение появилось во время дождя и сопровождало поезд, продвигаясь в сторону севера, против сильного восточного ветра, с различной скоростью и высотой, пока не достигло маленькой деревушки в Айове, где и исчезло. В чрезвычайно жарком августе 1925 года двое молодых людей, прогуливаясь на мосту через реку Висконсин в местечке Сан-Прери, около десяти часов вечера увидели в небе бесчисленное множество огней, пересекавших горизонт, они двигались из точки на востоке – через звезду Антарес – к точке на западе около Арктура; затем появился «черный шар, казавшийся сразу и круглым, и яйцевидным, ромбовидным»; группа огней не исчезла, пока этот протяженный объект не пересек ее по всей длине с юга на север. Тебе это о чем-нибудь говорит?

У меня пересохло в горле.

– Один из Властителей Древности представлял собой поверхность, кажущуюся «скоплением переливающихся сфер».

– Верно. Хотя я не предлагаю это в качестве объяснения изложенных фактов. Имеющееся у нас описание Властителей Древности собрано менее, чем за последние тридцать лет. Теперь позвольте мне прокомментировать некоторые загадочные исчезновения людей.

– Дороти Эрнольд, например. Она исчезла 12 декабря 1910 года где-то между Пятой авеню и 79-й улицей у входа в Центральный парк. Абсолютно без всяких причин. Ее больше не видели, причем не было ни требований выкупа, ни проблем с получением наследства – ничего.

Похожая ситуация. «Корнхилл Мэгэзин» писал об исчезновении некоего Бенджамина Батурста, представителя британского правительства при дворе императора Франца в Вене; он задержался со своим слугой и секретарем в немецком Перлеберге, чтобы осмотреть своих лошадей. Подошел к лошади и просто исчез. Больше о Батурсте ничего не известно. Между 1907 и 1913 годами в Лондоне поодиночке таинственным образом исчезли три тысячи триста шестьдесят человек – и никаких следов. Молодой человек по имени Шерман Черч, служащий мучной конторы в Батл-Крик, штат Мичиган, отправился из конторы на мельницу. Он исчез. Об этом писала чикагская «Трибюн» от пятого января 1900 года.

Амброз Бирс бесследно исчез в Мексике. Бирс упоминал в своих сочинениях о Каркозе и Хали – и вот результат! Некоторые утверждают, что его расстреляли солдаты Вильи, но, мне кажется, в этом не было никакой нужды. В тот момент ему было уже за семьдесят лет – не забывайте, что это случилось в 1913 году. В 1920-м Леонард Уодхем, прогуливаясь в южной части Лондона, был непонятным образом изъят из естественной обстановки, а затем вдруг оказался на дороге возле Данстейбла, в тридцати милях от места прогулки.

Но давайте возвратимся домой, в Аркхэм. В сентябре 1915 года профессор Лабан Шрусбери, проживавший на Курвен-Стрит, 93, вышел прогуляться по сельской дороге на запад от Аркхэма и бесследно исчез. Но этого, возможно, следовало ожидать, поскольку в бумагах Шрусбери обнаружили инструкции, где говорилось: не беспокоить дом в течение тридцати лет. Ни причин, ни следов. Но существенно то, что профессор Шрусбери был единственным человеком в Новой Англии, который много знал о подобных делах еще до нас. Он так же хорошо был осведомлен о земных и небесных аспектах этих событий, как и я. Однако хватит примеров. Я убежден, что никому не известных, но подобных случаев было в миллион раз больше, чем известных и зафиксированных.

После довольно долгой паузы, которая потребовалась для усвоения всей этой стремительно выданной информации, я спросил:

– Допустим, что старинные книги могут объяснить суть событий, происходивших в этом уголке штата в течение двух последних столетий; что же, по вашему мнению, отверстие в крыше каменной башни – это и есть тот «порог», у которого «затаился» некто?

– Я не знаю.

– Но у вас, безусловно, есть предположения на этот счет?

– О да. Я предполагаю, что вы несколько иначе смотрите на этот причудливый документ – «О дьявольских заклинаниях, сотворенных в Новой Англии демонами в нечеловеческом обличье». Там упоминается «некий Ричард Биллингтон», заложивший в лесах «великое Каменное Кольцо, внутри которого молился дьяволу и свершал магические обряды, противные Священному Писанию». Это, вероятно, то самое кольцо вокруг башни в Биллингтонском лесу. Далее, там говорится, что Ричард Биллингтон испугался и, вероятно, в конце концов был «съеден» некой «Тварью», которую он ночью призвал с небес; но какое-либо реальное доказательство отсутствует. Индейский мудрец Мисквамакус «заколдовал демона» в яме, бывшей одно время центром Биллингтонского каменного круга, где заключенный содержался под – здесь неразборчиво написано слово, но, вероятно, это «плита», или «камень», или что-то подобное – «с вырезанным Старшим Знаком». Того демона называли Оссадаговай и объясняли, что он был «детищем Садоговая», который, предположим, относится к числу малоизвестных мифических существ. О нем мы уже читали: это Цхатоггуа, иногда также называемый Зотоггуа или Содагуи; его описывают как неантропоморфного, черного, пластичного, изменяющего свой облик демона. Но описание, на которое отважился Мисквамакус, отличается от общепринятого; он характеризует его так: «иногда маленький и твердый, как громадная лягушка, великан среди многих земных лягушек, а иногда большой и расплывчатый, без образа, хотя с ликом, из которого растут змеи». Такое описание лица подходит Ктулху, но появление Ктулху более уместно там, где много воды, у моря, а не на притоке Мискатоника; здесь можно узнать и некоторые черты Ньярлатхотепа. Мисквамакус наверняка ошибается в своей идентификации, ошибается он и в определении судьбы Ричарда Биллингтона, который, как мы уже знаем, ушел через отверстие Вовне – через и за порог, упоминаемый в инструкциях Элайджи. Об этом говорится в книге твоего предка, об этом было известно и Элайдже. Ричард вернулся в другом облике и занимался чем-то вроде торговли с человечеством. Жители Данвича знали так много легенд, что их мифы и молитвы многому научили Ричарда Биллингтона. В своей рукописи Бейтс воспроизводит уклончивые комментарии миссис Бишоп о «Хозяине». Но для миссис Бишоп «Хозяин» – не Элайджа Биллингтон; это видно из всех имеющихся документов, а также из рукописи Бейтса. Вот что она сказала: «Элайджа запер Его вместе с Хозяином, там, Вовне, пока Хозяин бродил по земле, но никто не узнавал его, ведь он был во многих лицах. Ага! Он носил лицо Уотли, и он носил лицо Дотена, и он носил лицо Жиля, и он носил лицо Кори, и он сидел среди семейств Уотли, и Дотенов, и Жилей, и Кори, и никто не узнавал его, хотя должны были бы, и он спал среди них, и он гулял и разговаривал с ними, но он был так велик в своем Возвышении, что те, обличья кого он брал, слабели и умирали, не в силах выносить его. Да только Элайджа перехитрил Хозяина – ага, перехитрил его даже через сто лет после его смерти». Это вам о чем-нибудь говорит?

– Нет, совершенно ни о чем.

– Ну хорошо. Несмотря ни на что, мы все связаны в той или иной степени мышлением, основанным на рациональной логике. Ричард Биллингтон прошел сквозь отверстие, получившееся в результате экспериментов Джонатана Бишопа. Ричард овладевал различными людьми, то есть входил в них, но после пребывания Вовне он был уже мутантом, так что во время своего существования здесь, в земной форме, он уже выглядел так, как его описал в своей книге ваш предок; там говорится, что вдова Дотен подобрала в 1787 году около Кандлмаса существо: «ни зверь ни человек, но чудовищная летучая мышь с человеческим лицом. Она не говорила, но смотрела на всех злобными глазами. Некоторые утверждали, что она ужасно похожа лицом на некоего давно умершего Ричарда Биллингхема или Боллингхена (что надо читать, конечно, как Ричард Биллингтон), о котором говорили, что он бесследно исчез после общения с демонами в местечке Нью-Даннич». Но хватит об этом. Вероятно, потом Ричард Биллингтон в какой-либо физической или психической форме продолжал существовать в окрестностях Данвича,несомненно, внося свою долю ужаса в то, что здесь творилось, то есть в страшные мутации, которые так легко было представить доказательством «упадка» и «деградации»; все это длилось больше века, пока дом в Биллингтонском лесу снова не занял член этой семьи. После чего существа, представленные Ричардом Биллингтоном – «Хозяином» из рассказа миссис Бишоп и данвичских легенд, – снова стали прилагать усилия для восстановления исходного отверстия. Можно предположить, что с посторонней помощью, исходившей от Ричарда Биллингтона, Элайджа начал изучать старые записи, документы и книги; постепенно он восстановил кольцо из камней, часть из которых он мог использовать при строительстве башни, – вспомните, они ведь древнее, чем башня – и, естественно, он принес блок из серого камня, запечатанный Старшим Знаком, найдя его в окрестностях, точно так же, как Деворт и его индейский компаньон уговорили Бейтса снова удалить камень. Итак, восстановление прохода было завершено, и тут начался любопытный и, несомненно, памятный конфликт – если, конечно, запись о нем сохранилась. Ричард Биллингтон, решив первую задачу, готовился к решению второй: он намеревался возобновить свое прерванное земное существование в собственном доме в облике Элайджи. Но, к несчастью для него, Элайджа не остановился после того, как Ричард достиг своей первой цели. Он продолжал учиться и отыскал больше фрагментов «Некрономикона», чем удалось найти Ричарду; он шел вперед собственным путем – вызывал Существ Извне и разрешал им опустошать Данвичскую округу. И в такой манере он продолжал действовать до тех пор, пока не поссорился с Филлипсом и Дравеном; в то же время он стал более отчетливо сознавать влияние Ричарда Биллингтона, когда отправлял очередное Существо или Существ – по всей вероятности, силой Биллингтона – назад Вовне. И тогда он просто запечатал восстановленное отверстие камнем, помеченным Старшим Знаком, и уехал, оставив после себя инструкции. Но что-то от Ричарда Биллингтона задержалось в доме, что-то от Хозяина осталось в лесу – и этого оказалось достаточно, чтобы его зловещая цель была достигнута веком позже.

– Стало быть, влияние, которое мы наблюдаем, идет от Ричарда Биллингтона, а не от Элайджи?

– Несомненно. У нас есть точное указание на это. Из Биллингтонов исчез Ричард, а не Элайджа, умерший в Англии. Вот в чем суть события, которое Бейтс ошибочно расценил как распад личности у своего кузена: только Ричард мог ворваться в ослабевшего Деворта. И наконец, еще одно небольшое, но абсолютно убийственное явление. Ричард Биллингтон так много общался с этими Извне, что стал подчиняться тем же влияниям, что и те в своем измерении. То есть, Старшему Знаку. Вы помните, что через день после того как объявился индеец, Деворт попросил Бейтса перенести и закопать камень, помеченный Старшим Знаком. Деворт «позволил» Бейтсу в одиночку поднять его. Бейтс это сделал. Заметьте, что ни Деворт, ни индеец и пальцем не пошевельнули, чтобы помочь ему – короче говоря, они просто не осмелились до него дотронуться; а все потому, Филлипс, что Амброз Деворт – больше не Амброз Деворт, а Ричард Биллингтон. Индеец Квамис – это тот самый Индеец, который прежде помогал Элайдже, а более чем за сто лет до того служил Ричарду. Они вызваны Извне, из своих страшных космических богопротивных пространств, чтобы возобновить ужас, царивший здесь двести лет тому назад! И, если я ни в чем не ошибся, мы должны действовать быстро и решительно для того, чтобы предупредить и расстроить их происки. Несомненно, Стивен Бейтс должен был нам еще кое-что рассказать, когда три дня тому назад он о чем-то задумался в моем кабинете. Надеюсь, он уехал домой – если, конечно, ему позволили уехать!

Очень скоро предчувствия моего шефа оправдались.

***

Об исчезновении Стивена Бейтса не было публично заявлено, но сельский почтальон доставил нам клочок бумаги, который, по его словам, он подобрал на Эйлсбери-Пайк. Доктор Лафам прочитал его в молчании и передал мне.

Текст был нацарапан, очевидно, в страшной спешке. Бейтс, по-видимому, писал на коленке или на стволе дерева, поскольку в нескольких местах карандаш прорвал бумагу.

 «Д-ру Лафаму. Миск. У. – от Бейтса. Он натравил Его на меня. Первый раз мимо. Знаю, Он найдет меня. Вначале – солнце и звезды. Затем – запах, о Господи, этот запах – как от чего-то, рожденного слишком давно. Побежал, едва увидел неестественный свет. Выбрался на дорогу. Он мчится за мной, как ветер в деревьях. Опять запах. Солнце взрывается, и Существо материализуется ИЗ СОЕДИНЯЮЩИХСЯ ДРУГ С ДРУГОМ КУСКОВ! Господи, я не могу…»

На этом записка обрывалась.

– Нам уже не спасти Бейтса, это ясно, – сказал доктор Лафам. – И я надеюсь, что мы не встретимся с теми, кто захватил его, – добавил он зловеще, – потому что против этого мы слабы. Наш единственный шанс – захватить Биллингтона и индейца, пока это Существо находится Вовне, а без вызова Оно не явится.

Говоря так, он выдвинул ящик стола и достал из него два кожаных браслета, предназначенных, на первый взгляд, для наручных часов; но, приглядевшись, я обнаружил, что к каждому браслету прикреплен яйцевидный серый камень, на котором высечен загадочный рисунок – грубая пятиконечная звезда с неправильным ромбом в центре, обрамленным чем-то вроде огненных столбов. Он передал один камень мне, а другой надел себе на запястье.

– И что теперь? – спросил я.

– Мы пойдем в этот дом и спросим Бейтса. Но это может быть опасно.

Он, возможно, ждал моих возражений, но я ничего не сказал. Я надел переданный мне браслет, а потом открыл шефу дверь.

В доме Биллингтона не наблюдалось никаких признаков жизни. Окна были закрыты, и, несмотря на довольно прохладную погоду, из трубы не шел дым. Мы оставили машину с включенным мотором у парадного входа, прошли по каменным плитам к двери и негромко постучали. Ответа не последовало. Мы постучали громче. Дверь внезапно открылась, и мы оказались перед мужчиной среднего роста, с ястребиным носом и рыжими волосами, пылающими вокруг головы. Кожа его была темной, почти коричневой, а взгляд – острым и подозрительным. Мой шеф немедленно представился.

– Мы разыскиваем мистера Стивена Бейтса. Насколько нам известно, он остановился здесь.

– Извините. Он был. Позавчера он выехал в Бостон. Там он проживает постоянно.

– Не могли бы вы дать мне его адрес?

– Рейндл Плейс, 17.

– Благодарю вас, сэр, – сказал доктор Лафам и протянул руку.

Что-то неожиданное было в этой необязательной вежливости. Деворт машинально сделал ответное движение, но его пальцы не успели коснуться пальцев моего шефа; он хрипло закричал и отпрыгнул назад, цепляясь другой рукой за дверь. Было страшно смотреть, как преображалось его лицо: подозрительность сменилась невыразимой ненавистью и уничтожающей яростью, в глазах мелькнуло страшное прозрение. Только мгновение стоял он так, затем дверь со страшным грохотом захлопнулась. Деворт успел понять, что за браслет носит мой шеф.

Доктор Лафам с непоколебимым спокойствием направился назад к машине. Когда я сел за руль, он посмотрел на часы.

– Дело к вечеру. У нас не так уж много времени. Я полагаю, что к башне он пойдет уже сегодня.

– Но зачем вы предупредили его? Наверняка было бы лучше, если бы он не знал.

– Не вижу для этого никаких причин. Так даже лучше. Но давайте не будем тратить время на разговоры. До ночи нам предстоит еще много сделать, если мы хотим быть там засветло. А сейчас надо съездить в Аркхэм за теми вещами, которые нам понадобятся ночью.

Часа за полтора до захода солнца мы пешком прошли через Биллингтонский лес, выйдя к его западному краю, откуда хорошо был виден дом. Сумерки сгущались, затрудняя наш путь сквозь чащу; к тому же мы были тяжело нагружены. Доктор Лафам не забыл ничего. Мы несли лопаты, лампы, цемент, большой кувшин воды, тяжелый железный лом и разные мелкие вещи. Вдобавок у моего шефа был необычный старинный пистолет, заряженный серебряными пулями, и набросок, который нарисовал нам Бейтс, чтобы показать, где закопан большой блок из серого камня, помеченный Старшим Знаком.

Чтобы избежать нежелательных в лесу разговоров, доктор Лафам заранее объяснил мне, что он ожидает Деворта и, возможно, индейца Квамиса; они должны пойти к башне, как только спустится ночь, и продолжить свои дьявольские занятия. Наша задача – успеть до их появления вырыть камень, а также замешать и приготовить цемент. Все дальнейшее будет зависеть от доктора Лафама, который строго приказал мне не вмешиваться, но без лишних вопросов выполнять любую его команду. Я обещал – правда, не без внутренней дрожи.

Наконец мы достигли окрестностей башни, и мой шеф быстро отыскал место, где Бейтс спрятал камень с печатью. Доктор Лафам выкопал его, пока я замешивал цемент, и вскоре после захода солнца, мы были готовы начать наше бдение.

Сумерки постепенно уступали дорогу ночи, а с восточной стороны болота, что за башней, уже начинал пульсировать и трепетать демонический хор писклявых голосов. Наконец надо всем болотом засияли мириады светляков, их белый и бледно-зеленый свет превратился в постоянное мерцание, похожее на зарю, а в лесу завели странную, неземную песню козодои.

Они близко, – мрачно прошептал мой шеф.

Голоса птиц и лягушек, ритмично пульсируя, обрели ужасную мощь, превратившись в сумасшедшую какофонию; и мне показалось, что я не могу больше выносить этот адский шум. Затем, когда хор голосов достиг немыслимой силы, я почувствовал прикосновение к руке, которое должно было меня успокоить и, даже не слыша голоса доктора Лафама, понял, что Амброз Деворт и Квамис приближаются.

События того вечера я могу описать только весьма приблизительно – все это теперь уже давно в прошлом, и местность вокруг Аркхэма дышит миром и свободой, которых она не знала более двухсот лет.

Сначала в отверстии на крыше башни появился Деворт – или Биллингтон в образе Деворта. Доктор Лафам выбрал хорошее место для наблюдения: из нашего убежища мы отчетливо различали сквозь окружающую листву силуэт Амброза Деворта и почти постоянно слышали его голос, все отчетливее выраставший во что-то ужасное. С его губ срывались первобытные слова и звуки, лицо было поднято к звездам – он обращался к открытому космосу. Слова звучали четко и даже перекрывали сумасшедший вой лягушек и козодоев:

Йя! Йя! Н’гаа, н’н’гаи-гаи! Йя! Йя! Н’гаи, н-йэ, н-йэ, шоггог, фтагн! Йэ! Йэ! Н’гаи, и-нья, и-нья! Н’гаа, н’н’гаи, ваф’л фтагн – Йог-Сотот! Йог-Сотот!...

Ветер прошел среди деревьев, ветер, спускавшийся из космических бездн. Воздух похолодел, а мерцание светляков, голоса лягушек и козодоев усилились. Я в тревоге повернулся к доктору Лафаму и увидел, что он целится во что-то из своего пистолета. В следующий момент прозвучал выстрел. Пуля не миновала Деворта; он медленно завалился назад, ударился о край отверстия и полетел головой вниз к подножию башни. В тот же миг в отверстии появился индеец Квамис и неистово продолжил молитву, начатую Биллингтоном:

Йэ! Йэ Йог-Сотот! Оссадоговай!…

Второй пулей доктор Лафам сразил индейца, который, казалось, не упал, а просто рассыпался в прах.

– Ну а теперь, – холодно и мрачно произнес мой шеф, – вернем каменный блок на место!

Я схватил камень, а он – цемент, и под демонический пульсирующий вой лягушек и козодоев мы побежали через подлесок к башне, в то время как ветер усиливался, а воздух резко похолодел. Но перед нами уже маячила башня, отверстие в крыше которой обрамляло звезды и – о, предел ужаса! – что-то еще.

Я не знаю, как мы пережили эту кошмарную ночь. У меня осталось только смутное воспоминание о том, как мы закрывали отверстие, погребали останки Амброза Деворта, освободившегося благодаря смерти от чужеродного присутствия в нем Ричарда Биллингтона; и как доктор Лафам успокаивал меня, говоря, что исчезновение Деворта свяжут с предыдущими необъяснимыми исчезновениями людей, но тот, кто будет ждать, когда тело его найдется, будет ждать напрасно. О горстке древнего праха доктор Лафам сказал: это все, что осталось от Квамиса, который был мертв «уже более двух столетий» и восстал только по злой воле Ричарда Биллингтона. Я припоминаю, как мы разрушили до основания башню; как раскопали при свете ламп странные древние кости, принадлежавшие «вождю вампанугов Мисквамакусу»; как вернулись в дом и разбили великолепное окно кабинета; как мы забрали ценные книги и документы, чтобы передать их в библиотеку Мискатоникского университета; как мы собирали наши инструменты и подгоняли автомобиль, чтобы забрать книги и бумаги из дома Биллингтона и немедленно уехать оттуда. Обо всем этом, как я уже сказал, у меня остались лишь смутные воспоминания. Я знаю только, что это было, поскольку однажды я заставил себя посетить этот островок в притоке, называвшемся во времена Ричарда Биллингтона Мисквамакусом, и не увидел там ничего – ни следа башни и Каменного Кольца – этого зловещего места Дагона, Оссадоговая и Тех Других, тех ужасных Существ Извне, затаившихся у порога в ожидании зова.

Обо всем этом я помню слабо, потому что в ту самую ночь, когда я посмотрел в отверстие башни, ожидая увидеть звезды, отвратительный запах донесся Извне – и не звезды я увидел, но солнца – те самые солнца, которые в свой последний миг узрел Стивен Бейтс, –громадные светящиеся сферы стекались к отверстию, вместе с фрагментами других сфер, и протоплазменная плоть, которая сияла чернотой, сливалась воедино и принимала форму древнейшего отвратительного ужаса из открытого космоса, ужаса, рожденного из пустоты первичного времени в виде аморфного чудовища со щупальцами, которое и было тем самым затаившимся у порога гибельным Йог-Сототом, вечно пенящимся, как первичная грязь в ядерном хаосе, за самым дальним барьером пространства и времени!

Известные переводы:
• Затаившийся у порога (Перевод С. Теремязевой)
• Таящийся у порога (Перевод Г. Лемке, Л. Каневского, М. Пиротинского)

LOVECRAFTIAN
Author

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.