Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
d0fca50ad874e89fd7f953bd5f74f1a2 - Г. Ф. Лавкрафт, У. Б. Толмэн: Две черные бутылки

Г. Ф. Лавкрафт, У. Б. Толмэн: Две черные бутылки

Г. Ф. Лавкрафт, У. Б. Толмэн: Две черные бутылки

Далеко не все жители Даальбергена, что еще населяют эту унылую деревушку, затерянную в горах Рамапо, верят в то, что мой дядя, старый священник Вандерхооф, на самом деле мертв. Кое-кто считает, что он завис где-то между раем и преисподней во исполнение проклятия старого пономаря и что если бы не этот чертов колдун, то он по-прежнему читал бы свои проповеди в потемневшей от времени церквушке, что стоит за болотистым пустырем.

После всего, что со мной случилось в Даальбергене, я почти готов разделить мнение тамошних жителей. Я тоже не уверен в том, что мой дядя умер, зато я совершенно точно знаю, что его нет и среди живых. То, что в свое время он был погребен старым пономарем, не подлежит никакому сомнению, но сегодня его тела нет и в могиле. И когда я пищу эти строки, я не могу избавиться от ощущения, что именно он, стоя за моей спиной, заставляет меня поведать всю правду о странных событиях, случившихся в Даальбергене много лет тому назад.

Я прибыл в Даальберген четвертого октября по приглашению одного из местных прихожан, который сообщал в своем письме, что мой дядя скончался и что я как единственный живой родственник могу вступить во владение его небольшим имением. Прибыв в эту глухую деревушку после множества утомительных пересадок с одной железнодорожной ветки на другую, я первым делом поспешил в бакалейную лавку Марка Хэйнза, отправителя письма. Заведя меня в одно из пыльных подсобных помещений, он поведал мне загадочную историю, связанную со смертью отца Вандерхоофа.

– Держи ухо востро, Хофман, – сказал мне Хэйнз, – если будешь иметь дело со старым пономарем Абелем Фостером. Он вступил в сговор с дьяволом, это всем известно. Недели две тому назад Сэм Праер, проходя мимо старого кладбища, слышал, как он разговаривает там с мертвецами. Нечистое это дело – болтать с мертвецами, а Сэм к тому же клянется, что пономарю отвечал какой-то голос, такой низкий, приглушенный, как будто доносился из-под земли. А еще его видели у могилы отца Слотта – той, что возле церковной ограды; видели, как он воздевал руки и обращался к мшистому надгробию, как будто это был сам старина Слотт собственной персоной.

Старый Фостер, поведал мне Хэйнз, появился в Даальбергене лет десять тому назад, и Вандерхооф тут же препоручил ему заботу о затхлой каменной церквушке, куда ходило молиться большинство окрестных прихожан. Новый пономарь пришелся по вкусу, пожалуй, одному только Вандерхоофу – остальным же само его присутствие внушало какой-то необъяснимый страх. В часы церковной службы его нередко можно было видеть стоящим у входа в храм, и тогда мужчины холодно отвечали на его поклон, а женщины торопились пройти мимо, подбирая края своих юбок, как будто боялись его задеть. В будние дни он косил траву на кладбище и поливал цветы вокруг могил, то и дело напевая и бормоча себе под нос. И мало от кого ускользало, с каким особенным тщанием он ухаживает за могилой преподобного Гильяма Слотта, первого пастора здешней церкви, построенной в 1701 году.

С тех пор как Фостер прижился на новом месте, дела в деревушке пошли хуже некуда. Все началось с закрытия железного рудника, где работало большинство мужчин. Неисчерпаемая казалось бы жила внезапно иссякла, и многие из рабочих подались в более благополучные края, а те, у кого были крупные земельные наделы в окрестностях, занялись фермерством и в поте лица добывали свой хлеб, обрабатывая сухую каменистую почву. Потом начались нелады в церкви. По деревне поползли слухи, что преподобный Йоханнес Вандерхооф заключил сделку с дьяволом и теперь проповедует слово сатанинское в божьем храме. Его проповеди стали какими-то чудными и заумными, в них зазвучали зловещие нотки, и простодушные обыватели никак не могли взять в толк, что скрывается за всем этим. Он говорил им о вещах, лежащих далеко за пределами прошлых веков суеверий и страха, он переносил их в сферы, где властвуют ужасные невидимые духи, населял их воображение легионами кровожадных вампиров, бродящих по ночам в поисках жертв. Число прихожан редело с каждым днем, но все попытки дьяконов и старост уговорами заставить Вандерхоофа сменить тему проповедей не возымели ни малейшего успеха. На словах обещая исправиться, старик упорно гнул свою линию – похоже, он уже не мог противиться некой высшей силе, что принуждала его к беспрекословному исполнению своей воли.

Высокорослый и физически крепкий, Йоханнес Вандерхооф тем не менее был человеком робким и слабохарактерным, однако на этот раз он проявил необычайное упорство, как ни в чем не бывало продолжая проповедовать всякую чертовщину. Дело дошло до того, что лишь жалкая горстка фанатиков веры по-прежнему исправно посещала воскресную службу. Скудный деревенский бюджет не позволял пригласить нового пастора, и в конце концов настал такой момент, когда местных жителей стало невозможно заставить хотя бы приблизиться к церкви или примыкавшему к ней дому священника. Всех удерживал страх перед теми бесплотными духами смерти, в союзе с которыми по всем признакам состоял Вандерхооф.

Мой дядя, как поведал мне Марк Хэйнз, по-прежнему жил в доме при церкви, поскольку ни у кого не хватало смелости сказать ему, чтобы он оттуда съехал. С некоторых пор он перестал появляться на людях, но по ночам в его доме светились окна, а временами бывала освещена и церковь. По деревне ходили слухи, что Вандерхооф продолжает регулярно читать свои воскресные проповеди, нимало не смущаясь тем фактом, что его больше никто не слушает. Один только старый пономарь, занимавший подвальное помещение церкви, еще поддерживал с ним отношения и раз в неделю ходил за продуктами в ту часть деревни, где раньше находились торговые ряды. Теперь он уже не гнул спину перед каждым встречным, напротив, на лице его появилось плохо скрываемое выражение лютой ненависти. Он не вступал в разговоры ни с кем из жителей – кроме разве что тех, у кого закупал продовольствие – а когда он ковылял по горбатой мостовой, опираясь на сучковатую палку, то метал во все стороны злобные взгляды. Все, кому случалось оказаться рядом с этим седым, согбенным годами старцем, испытывали необыкновенно тягостное чувство – настолько ощутимой была заключенная в нем злая сила, под влиянием которой Вандерхооф, как утверждали деревенские жители, перешел в услужение к дьяволу. Теперь уже ни один из жителей Даальбергена не сомневался в том, что именно в Абеле Фостере кроется корень всех бед – и ни один из них не смел заявить об этом публично. Его имя, равно как и имя Вандерхоофа, вообще не упоминалось вслух.

Всякий раз, когда заходила речь о церкви на болоте, собеседники невольно переходили на шепот, и если дело происходило ночью, поминутно оборачивались, словно желая проверить, не подслушивает ли их какой-нибудь подкравшийся из темноты злой дух.

Церковный двор содержался в таком же образцовом порядке, как и в былые времена, когда церковь была действующей. За цветами вокруг могил осуществлялся столь же тщательный уход: старый пономарь выполнял свою работу так добросовестно, словно ему за нее по-прежнему платили. А те немногие смельчаки, что решались подойти поближе, уверяли, что он продолжает вести свою нескончаемую беседу с Сатаной и злыми духами, притаившимися по ту сторону кладбищенской стены.

Однажды утром, продолжал Хэйнз, люди видели, как Фостер роет могилу, выбрав для нее то место, куда незадолго до захода солнца за гору и погружения деревни в сумерки падает тень от колокольни. Спустя какое-то время раздался погребальный набат – и колокол, уже несколько месяцев безмолвствовавший, звонил, не переставая, в течение получаса. А на закате Фостер показался из дома священника, катя перед собой установленный на тачке гроб, который он затем опустил в свежевырытую могилу и засыпал землей.

Пономарь объявился в деревне на следующее утро, немного раньше того урочного дня, когда он обычно ходил за продуктами. На этот раз он был в самом что ни на есть прекрасном расположении духа и, упредив возможные расспросы, поведал о том, что Вандерхооф накануне вечером скончался и что он похоронил его возле церковной ограды по соседству с отцом Слоттом. Рассказывая, он то и дело усмехался и довольно потирал руки, даже не пытаясь скрыть своей неуместной и непонятной радости по поводу кончины Вандерхоофа. Жители деревни ощущали себя рядом с ним еще неуютнее, чем прежде, и по возможности обходили его стороной. Теперь, когда Вандерхоофа не стало, любой из них мог оказаться очередной жертвой старого пономаря, творившего свои нечистые дела в церкви по ту сторону торфяника. Бормоча себе под нос на каком-то странном, никому не известном наречии, Фостер покинул деревню и вернулся к себе на болото.

В один из последовавших дней Хэйнз вспомнил, что отец Вандерхооф как-то раз упоминал меня в качестве своего племянника, и тогда, в надежде на то, что я смогу пролить хоть какой-нибудь свет на тайну последних лет жизни моего дяди, он отправил мне это письмо. Мне, однако, пришлось разочаровать его, заявив, что мне ничего не известно ни о дяде, ни о его прошлом – все, что я слышал о нем от матери, сводилось к тому, что при всей своей недюжинной физической силе он был малодушным и безвольным человеком.

Терпеливо выслушав Хэйнза, я убрал ноги со стола и взглянул на часы. Дело шло к вечеру.

– Как далеко отсюда до церкви? – небрежно поинтересовался я. – Я успею обернуться до заката солнца?

– Ты что, парень, спятил? Идти туда в такое время! – Старика аж затрясло; привстав со стула, он выставил вперед свою костлявую руку, словно желая преградить мне путь. – Дураком надо быть, чтобы решиться на такое!

Я только посмеялся над его нелепыми страхами и продолжал настаивать на своем – будь что будет, а я непременно должен повидать старого пономаря сегодня же вечером, чтобы как можно скорее покончить с этим делом. Как образованный человек, я не мог всерьез относиться к продиктованным суевериями домыслам невежественных селян. Все, о чем я только что узнал, представлялось мне рядом не связанных между собой событий, и только невежество да, пожалуй, еще болезненное воображение заставили даальбергенцев усматривать в них причину свалившихся на деревню невзгод. Лично я не испытывал ни малейшего страха. Убедившись в том, что я не собираюсь менять своего решения и намерен засветло добраться до дядюшкиного дома, Хэйнз проводил меня до ворот и с явной неохотой дал все необходимые пояснения; при этом он, не переставая, умолял меня остаться. На прощание он долго и горячо тряс мне руку, как если бы провожал меня в последний путь.

– Смотри, будь осторожен с этим старым чертом Фостером, слышишь? – предупреждал он меня снова и снова. – Я б ни за какие коврижки не согласился очутиться рядом с ним после наступления темноты. Так-то, сэр!

И он вернулся в свою лавку, укоризненно покачивая головой, а я зашагал по дороге, ведущей на окраину деревни.

Не прошло и двух минут, как я увидел то самое болото, о котором говорил Хэйнз. Дорога, обнесенная выбеленной известкой изгородью, тянулась через обширный торфяник; тут и там виднелись островки низкорослых деревьев и кустов, наполовину погруженных в вязкую темную жижу. В воздухе стоял запах гнили и тлена; несмотря на сухую погоду, над этим гиблым местом курились тонкие струйки испарений.

Перейдя через торфяник, я последовал указаниям Хэйнза и свернул влево на тропинку, отходившую под прямым углом от основной дороги. Невдалеке я разглядел несколько домов, скорее походивших на сараи. Последнее обстоятельство указывало на крайнюю степень нищеты их хозяев. На этом участке пути над тропинкой низко нависали ветви гигантских ив, почти полностью преграждая доступ солнечному свету. Тошнотворный запах болотных миазмов преследовал меня и здесь; было холодно и сыро. Я ускорил шаг, чтобы как можно скорее миновать этот мрачный коридор.

Наконец я вышел на открытое место. Багровый шар солнца уже касался вершины горы и постепенно опускался все ниже; передо мной, купаясь в его кровавом зареве, стояла одинокая церковь. От ее вида мне стало не по себе; я вспомнил слова Хэйнза о том чувстве страха и тревоги, что заставляло весь Даальберген обходить это место стороной. Приземистая каменная церквушка с низенькой колокольней казалась неким идолом, которому поклонялись окружавшие ее надгробия со сводчатыми верхами, напоминавшими плечи стоящих на коленях людей, а грязно-серая громада дома священника нависала надо всем этим ансамблем словно некое воплощение демона зла.

Пораженный увиденным, я невольно замедлил шаг. Солнце стремительно садилось за гору. Становилось по-настоящему зябко. Я поднял воротник пальто и зашагал быстрей. Когда я снова поднял голову, в глаза мне бросился какой-то неясный предмет, белевший на фоне церковной ограды. Приглядевшись, я увидел, что это был новый деревянный крест, возвышавшийся над свежим могильным холмом. Это неожиданное открытие разбудило задремавшее было во мне чувство тревоги. Интуиция подсказала мне, что это и есть могила моего дяди, но в ней было нечто такое, что резко отличало ее от остальных могил. Она не казалась мертвой .

Благодаря каким-то неуловимым признакам, она производила впечатление живой , если только это слово вообще может быть применено по отношению к могиле. Подойдя ближе, я увидел, что рядом с ней находится еще одно захоронение – по виду очень старое, с покосившимся памятником. Наверное, это могила отца Слотта, решил я, вспомнив рассказ Хэйнза.

Вся округа словно вымерла. Уже смеркалось, когда я взошел на невысокий пригорок, на котором стоял дом священника, и постучал в дверь. Никто не откликнулся. Тогда я обошел дом кругом, заглядывая во все окна. Похоже, что он был пуст.

Едва солнце скрылось за грядой угрюмых гор, как наступила кромешная тьма. На расстоянии нескольких футов уже не было видно ни зги. Пробираясь почти наощупь, я завернул за угол и остановился, соображая, что делать дальше.

Стояла гнетущая тишина – ни шума ветра, ни привычных звуков, издаваемых ночными животными. Во мне воскресли все прежние опасения и страхи. Мне почудилось, будто воздух вновь наполнился тошнотворными миазмами тления; из-за них было почти невозможно дышать. Куда же мог запропаститься старый пономарь, спрашивал я себя уже, наверное, в сотый раз.

Некоторое время я стоял, боясь шелохнуться и ожидая, что из темноты вот-вот покажется какой-нибудь ужасный призрак, а потом случайно взглянул вверх, на колокольню, и заметил там два ярко освещенных окна. Мне вспомнились слова Хэйнза о том, что Фостер живет в подвальном помещении церкви. Осторожно, чтобы не оступиться, я приблизился к боковому входу в храм и увидел, что дверь приотворена.

Изнутри на меня дохнуло сыростью и гнилью. Все, чего бы я ни коснулся, было покрыто холодной, липкой слизью. Я чиркнул спичкой и принялся осматривать помещение, отыскивая глазами дверь на лестницу, по которой я мог бы взойти на колокольню. Внезапно я застыл, как вкопанный.

Откуда-то сверху до меня донеслись слова грубой и непристойной песни, пропетые гортанным, охрипшим от запоя голосом. Спичка, догорая, обожгла мне пальцы, и я уронил ее на пол. В ту же секунду я увидел на противоположной стене две крошечные горящие точки, а чуть наискосок под ними – дверь, очерченную по контуру просачивавшимся изнутри светом. Пение оборвалось так же внезапно, как началось, после чего снова воцарилась полная тишина. Мое сердце билось как молот; кровь бешено стучала в висках. Если бы меня не пригвоздило к месту страхом, я бы убежал не раздумывая.

От волнения забыв про спички, я наощупь пробрался меж рядами скамей и приблизился к двери. Мне показалось, будто все происходит во сне. Я действовал почти бессознательно.

Повернув ручку, я обнаружил, что дверь заперта. На мой стук никто не отозвался. Нащупав дверные петли, я вынул из них оси и вынул дверь из проема. Моему взору предстал круто уходящий вверх ряд ступеней, озаренных тусклым светом. В воздухе стоял одуряющий запах виски. Теперь я отчетливо слышал, как кто-то шевелится в комнате наверху.

Собравшись с духом, я негромко поприветствовал того, кто бы там ни находился. Услышав в ответ – или мне это только показалось? – какой-то стон, я осторожно поднялся по лестнице на колокольню.

Мое первое впечатление от того, что я увидел в этом Богом покинутом месте, было просто ошеломляющим. По всему пространству крошечной комнатушки были разбросаны пыльные потрепанные книги и манускрипты – судя по виду, невообразимо древние. На полках, ряды которых доставали до потолка, стояли стеклянные банки и бутылки с отвратительным содержимым – змеями, ящерицами, крысами. Толстый слой пыли, плесени и паутины лежал на всех предметах. За столом в центре комнаты, перед зажженной свечой, недопитой бутылкой виски и стаканом, неподвижно сидел человек с худым, изрезанным морщинами лицом и безумным невидящим взором. Я сразу признал в нем Абеля Фостера, старого пономаря. Он не шелохнулся и не издал ни звука, когда я осторожно и робко приблизился к столу.

– Мистер Фостер? – спросил я и тут же вздрогнул, испугавшись собственного голоса, отдавшегося гулким эхом под сводами тесной комнатушки. Ответа не последовало; сидящий за столом даже не пошевелился. Я решил, что он мертвецки пьян, и обогнул стол, чтобы привести его в чувство.

Едва я коснулся рукой плеча этого чудного старикана, как он вскочил со стула, словно ошпаренный. Его глаза, храня все то же бессмысленное выражение, уставились прямо на меня. Всплеснув руками, словно крыльями, он подался назад.

– Нет! – завопил он. – Нет! Не прикасайся ко мне! Сгинь! Сгинь!

По старику было видно, что он не только сильно пьян, но и охвачен каким-то необъяснимым страхом. Стараясь говорить как можно спокойнее, я поведал ему о себе и о цели своего прихода. Мои слова, похоже, убедили его в том, что я не собираюсь причинить ему никакого вреда. Он как-то сразу обмяк и безвольно рухнул обратно на стул.

– Я думал, что это он, – бормотал старик. – Я решил, что он пришел за ней. Он все пытается выбраться оттуда – пытается с того самого дня, как я положил его туда.

Старик снова закричал, судорожно вцепившись в подлокотники:

– Может быть, он уже выбрался! Может быть, он уже здесь!

Я невольно обернулся, ожидая увидеть какую-нибудь тень, поднимающуюся сюда по лестнице.

– Здесь? Но кто? – спросил я.

– Вандерхооф! – завизжал старик. – Крест на его могиле падает каждую ночь. К утру вся земля разрыта, и с каждым днем ее становится все труднее утрамбовывать. Скоро он вылезет, и тогда я ничего не смогу с ним поделать!

Силой заставив его сесть, я устроился рядом на ящике. Старика трясло, с углов его рта слетала пена. Сам я ощущал то гнетущее, тревожное чувство, которое мне описывал Хэйнз, когда рассказывал о старом пономаре. Действительно, от этого человека веяло какой-то жутью! Между тем он как будто несколько успокоился и, уронив голову на грудь, беззвучно шевелил губами.

Я тихонько встал и распахнул окно, чтобы выветрился запах виски и мертвечины в склянках. При бледном свете луны, которая только сейчас появилась на небе, я мог отчетливо различать предметы, находившиеся внизу. С того места, где я стоял, могила отца Вандерхоофа была видна как на ладони, и, посмотрев на нее, я не поверил своим глазам. Крест на могиле накренился ! Но ведь всего какой-нибудь час назад он стоял прямо! Меня снова обуял страх. Я поспешно отвернулся. Фостер наблюдал за мной со своего стула. Его взгляд стал более осмысленным, чем прежде.

– Так, значит, вы и есть племянник Вандерхоофа? – прогнусавил он. – В таком случае, вы, вероятно, все знаете. Он вернется за мной – и очень скоро, это уж как пить дать. Вернется, как только сумеет выбраться из своей могилы. Да что там говорить, вы и так все знаете.

Похоже, что страх покинул его, и он смирился перед лицом той жуткой участи, что могла настигнуть его с минуты на минуту. Снова уронив голову на грудь, он продолжал бубнить, гнусаво и монотонно.

– Видели все эти книги и бумаги? Ну вот, а в свое время они принадлежали отцу Слотту – тому самому, что когда-то здесь жил. Там все про магию, черную магию. Старина Слотт знал ее еще до того, как приехал в эту страну. Там, откуда он приехал, за такие знания сжигали на костре и варили в кипящей смоле. А старый Слотт хотя и знал, да помалкивал. Эх, много воды утекло с тех пор! По утрам он проповедовал в церкви, а потом поднимался сюда и читал свои книжки, доставал из банок всю эту дохлятину и произносил магические заклинания и все прочее, но он, не будь дурак, умел держать язык за зубами. Да, сэр, умел, и очень здорово. Ни одна живая душа об этом не знала, кроме старого Слотта да меня грешного.

– Вас? – воскликнул я, подавшись к нему через стол.

– Да, меня, после того, как я все это изучил. – Лицо старика приняло лукавое выражение. – Я обнаружил весь этот хлам, когда устроился сюда пономарем. Все свободное время я посвящал чтению и вскоре уже знал все, что нужно.

Я слушал старика, как завороженный. Он рассказал мне про то, как заучивал труднейшие демонологические формулы, чтобы посредством заклинаний насылать порчу на людей. Он совершал чудовищные тайные обряды согласно духу и букве своего дьявольского вероучения и навлекал страшные проклятия на городок и его обитателей. В ослеплении своем он пытался подчинить себе и церковь, но сила Божья оказалась сильнее его чар. Тогда он решил сыграть на слабоволии Вандерхоофа и силой внушения заставил того проповедовать непонятные и страшные вещи, вселявшие ужас в невинные души простого деревенского люда. В часы, когда Вандерхооф читал внизу свою проповедь, он сидел в этой самой комнате, устроившись у тыльной стороны полотна с изображением искушения Христа, занимавшим заднюю стену храма, и глядел на Вандерхоофа в упор через отверстия, проделанные на месте очей Сатаны. Прихожане, до смерти перепуганные тем, что происходило в округе, постепенно перестали посещать службу, и остер получил возможность делать с церковью и священником все, что хотел.

– И что же вы с ним сделали? – шепотом спросил я, улучив момент, когда пономарь сделал передышку в своей исповеди. Тот отвратительно захихикал, откинув голову назад в пьяном восторге.

– Я забрал у него душу! – Голос старика прозвучал, как вой, и поверг меня в трепет. – Я забрал у него душу и поместил ее в бутылку, в небольшую черную бутылку! А потом зарыл его тело в землю! Но без души он не может попасть ни в ад, ни в рай. А посему он должен прийти за ней. Он пытается выбраться из могилы. Я слышу, как он возится там, в земле – о, он такой сильный!

По мере того, как старик вел свой рассказ, я все больше убеждался в том, что он, скорее всего, говорит правду, а не просто болтает спьяну всякий вздор. Между повествованием пономаря и тем, что рассказал мне Хэйнз, не было никаких расхождений. Постепенно во мне нарастало чувство страха. А когда этот чертов колдун разразился демоническим хохотом, у меня возникло неудержимое желание броситься сломя голову вниз по лестнице и скорее покинуть это проклятое место. Чтобы успокоить нервы, я встал и подошел к окну. Но Боже! Что я там увидел!

Крест на могиле Вандерхоофа с тех пор, как я глядел на него в прошлый раз, значительно накренился! Теперь он стоял под углом в сорок пять градусов.

– А что если выкопать Вандерхоофа и вернуть ему душу? – спросил я, едва дыша и чувствуя, что необходимо срочно что-то предпринять.

Старик в ужасе вскочил со стула.

– Нет! Нет! – завопил он. – Ни в коем случае! Он убьет меня! Я забыл эту чертову формулу, и если он выберется из могилы, то будет жить! Жить без души! И тогда он убьет нас обоих!

– Где бутылка с его душой? – спросил я, угрожающе надвигаясь на него. Мне казалось, что вот-вот должно произойти нечто ужасное, и только я могу этому помешать.

– Ха, так я тебе и сказал, щенок! – оскалился Фостер, пятясь в угол комнаты, и мне померещилось, что глаза его горят странным огнем. – Эй, не притрагивайся ко мне, слышишь? Иначе ты об этом пожалеешь!

Я сделал шаг вперед и тут же увидел на колченогой табуретке за его спиной две черных бутылки. Низким, заунывным голосом Фостер пробормотал что-то нечленораздельное, и в ту же секунду у меня потемнело в глазах. Я почувствовал, как нечто, находившееся у меня внутри, рвется наружу, пытаясь пролезть через горло. У меня подгибались колени.

Шатаясь, я подступил к пономарю и, схватив его за горло, потянулся свободной рукой к бутылкам на табуретке. Продолжая отступать к стене, старик зацепил ее ногой, и бутылки повалились на пол, но я успел подхватить одну из них. На полу вспыхнуло голубое пламя; запах серы распространился по комнате. Над кучкой разбитого стекла поднялся белый дымок и, виясь, улетучился в форточку.

– Будь ты проклят, ублюдок! – донеслось откуда-то издалека. Фостер, которого я отпустил в тот самый момент, когда разбилась бутылка, прижался к стене и теперь казался совсем маленьким и ссохшимся. Лицо его постепенно принимало темно-зеленоватый оттенок.

– Будь ты проклят! – прозвучало снова, на этот раз так близко, что мне показалось, будто слова эти сорвались с губ Фостера. – Теперь мне конец! В той бутылке была моя душа! Отец Слотт отнял ее у меня двести лет тому назад !

Он медленно оседал на пол, вперившись в меня ненавидящим взором. Глаза его быстро тускнели. Цвет кожи из белого стал черным, а потом желтым. Я с ужасом наблюдал за тем, как его тело превращается в бесформенную массу, а одежда обвисает беспорядочными складками.

Вдруг я почувствовал, что бутылка в моей руке стала гораздо теплее, чем раньше. Метнув на нее испуганный взгляд, я, к изумлению своему, увидал, что она испускает слабое свечение. Оцепенев от страха, я осторожно поставил ее на стол и отступил назад, не сводя с нее глаз. Свечение все усиливалось, и когда оно достигло нестерпимой яркости, я явственно расслышал в воцарившейся тишине шум осыпающейся почвы. Тяжело и часто дыша, я бросился к окну и увидел, что крест на могиле Вандерхоофа лежит плашмя. И когда снова раздался звук осыпающейся земли, я, не помня себя от страха, ринулся вниз по ступенькам и выбежал на открытый воздух. То и дело спотыкаясь о неровности почвы. падая и снова поднимаясь, я мчался не переводя дух, гонимый смертельным страхом. Едва я успел добежать до входа в мрачный тоннель под сводом гигантских ив, как сзади раздался оглушительный рев. Я обернулся и посмотрел в сторону церкви. На ее стене, залитой лунным светом, отчетливо вырисовывалась огромная черная тень – и по ее движениям можно было наблюдать, как тот, кто отбрасывал эту тень, выбирается из могилы моего дяди и ковыляет по направлению ко входу в храм.

На другое утро, придя в лавку Хэйнза, я поведал о случившемся группе местных жителей. Во время моего рассказа они обменивались насмешливыми взглядами, но стоило мне предложить им сходить со мной в церковь на болоте, как они под разными предлогами отказались. Не то чтобы они поверили моему рассказу – нет, просто они не хотели напрасно рисковать. Тогда я заявил, что пойду один, хотя, по правде говоря, мне это нисколько не улыбалось.

Едва я успел выйти из лавки, как какой-то седобородый старец догнал меня и ухватил за руку.

– Пойду-ка я с тобой, парень, – сказал он. – Мой отец, помнится, рассказывал мне про старого Слотта. Странный он был человек. должен я заметить, но Вандерхооф был еще хуже.

Придя на место, мы увидели, что могила Вандерхоофа была пуста. Конечно, ее могли разрыть воры, подумали мы, и все же… Той бутылки, что я оставил на столе в верхнем помещении колокольни, уже не было, хотя осколки второй бутылки по-прежнему валялись на полу. А на бесформенной куче желтого праха и тряпья, что некогда называлась Абелем Фостером, мы нашли отпечатки огромных ступней.

Бегло осмотрев некоторые из книг и рукописей, разбросанных по комнате, мы снесли их вниз и предали огню, как нечто нечистое и непристойное. Воспользовавшись лопатой, найденной нами в подвале, мы засыпали могилу землей и после некоторых раздумий водрузили на нее лежавший рядом крест.

Но и по сей день окрестные старушки рассказывают, что в лунные ночи по кладбищу неприкаянно бродит огромная тень, сжимая в руке бутылку и как будто что-то разыскивая.

Перевод: М. Куренной

Известные переводы:
• Две черные бутылки (Перевод М. Куренной)
• Две черные бутылки (Перевод Rovdyr)

LOVECRAFTIAN
LOVECRAFTIAN
lovecraftian.ru

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.

Похожие Статьи