Наш проект, посвящен литературному
гению Г. Ф. Лавкрафту и феномену,
что он породил, обобщенный единым
термином «лавкрафтиана».

Если у вас есть вопросы, то напишите нам
на электронный почтовый адрес:
contact@lovecraftian.ru

Назад

Лавкрафт: Поэзия: Кошмар По-эта

The Poe-et’s Nightmare

1916

Небы­ли­ца


Чрез­мер­ность враг покоя неизменно.


Лукулл, что Лэнг­виш, аст­ро­ном-люби­тель
Грен­ков и слад­ких пирож­ков цени­тель,
Душою бард, заня­тьем — про­да­вец,
(Уны­нья полон: сла­вы где ж венец?)
Жела­нье тай­ное имел: бли­стать
Живым сти­хом и пес­нею вещать.
Перо ж чер­та­ло еже­днев­но схо­ду
О лав­ке пани­хи­ду или оду:
Увы, не пол­ни­лось высо­ким чув­ством
Поэта серд­це, билось что искус­ством.
Взы­вал он к музе роб­кой вече­ра­ми
Пирож­ны­ми и про­чи­ми сла­стя­ми,
Хоть из под­рост­ка вырос фан­та­зер,
Не тешил образ аони­ды взор.
На небо он смот­рел в закат­ный час,
В звез­де вечер­ней чтоб обресть экс­таз;
Раз ночью взял­ся ухва­тить гимн чуду
В глу­би кри­сталь­ной — под­хва­тил про­сту­ду.
Тужил Лукулл от горя сво­е­го,
Пока одна­жды не купил книг По:
Пле­нив­шись ужа­са­ми на стра­ни­цах,
Поклял­ся хму­ро, что при­дет деви­ца.
Зрит в гре­зах Йанек, озе­ро Обе­ра,
Сто “Воро­нов” отныне пла­нов мера.
Вбли­зи от дома наше­го героя —
Лесок, где ищет он порой покоя.
Пус­кай кустов то чах­лых лишь скоп­ле­нье,
Нарек его он Тем­пе в вос­хи­ще­нье;
Когда рав­ни­ну покры­ва­ют лужи,
Пол­нясь дождем сре­ди раз­мок­шей суши —
Озе­ра иль пру­ды с отра­вой это
(Зави­сит от увлек­ше­го поэта).
Здесь Гели­кон­ский пыл его и жжет
Вос­крес­ным днем, коль лиру он берет;
Сюда Лукулл при­нес свою ханд­ру
Вос­петь поэта горь­кую судь­бу.
Теза­у­рус Роже да рифм сло­варь —
Под­спо­рье духу, что во тьме фонарь:
С сей важ­ной сви­той он всту­пил в лесок,
Взмо­лил­ся фав­нам, как По-эт чтоб рек.
К несча­стью, преж­де чем Пегас взле­тел,
Весь­ма желан­ный ужин подо­спел;
Вни­ма­ет зову музы­кант-пас­тух,
И вот уж за сто­лом он ест за двух.
Хотя и было б слиш­ком про­за­ич­но
Пере­чис­лять, что съе­де­но им лич­но,
(Не стер­пит длин­ный спи­сок чтец ско­рей,
Как ката­лог гоме­ров кораб­лей)
Кля­нем­ся мы: еще до пере­ры­ва
Пирог огром­ный ску­шал он рети­во!
Бард юный в ком­на­ту свою ухо­дит,
К Гип­но­су песнь лидий­скую заво­дит;
Взде­ва­ет очи к звез­дам утом­лен­но
И вяз­нет в сне под све­том Ори­о­на.
Но вот из леса грез мчит эль­фов рой,
Над долом что тан­цу­ет в час ноч­ной,
Бла­го­сло­вить при­мер­ных иль окол­до­вать
Всех тех, кто в ужин любит пиро­вать.
Пал пер­вым дья­кон Смит, баг­рян чей нос
От “Элик­си­ра”, в стих что Холмс занес;
Сме­ют­ся эль­фы, обсту­пив постель,
И змеи в снах его кишат отсель.
Вслед спаль­ня под­вер­га­ет­ся ата­ке,
Хра­пит где наш Энди­ми­он во мра­ке
С улыб­кой на маль­чи­ше­ском челе,
Когда луну — иль ужин- видит в сне.
Вождь эль­фов на юнца бро­са­ет взгляд,
И чары стран­ные на нем лежат:
Уста, что насла­жда­лись пиро­гом,
Теперь бор­мо­чут в забы­тьи с тру­дом;
Пол­нясь хозя­и­на меч­та­ми все­ми,
Лепе­чут белые сти­хи По-эмы:
Ужа­са­ю­щая прав­да
Все суть смех, все суть прах, все суть ничто.
Ширь адских туч, загро­моз­див про­ем
Небес без­звуч­ных, ночь обво­лок­ла;
Затих при­выч­ный шорох из болот,
Над вере­ском осен­ний ветер смолк,
И боль­ше не шеп­тал бес­сон­ный лес,
Не зна­ют солн­ца в коем тай­ни­ки.
Ужас­ная лож­би­на в роще есть,
Почти без древ, а посре­ди — пру­док,
Ничто где не зву­чит; то омут тьмы
(Окрас его ж неве­дом, ибо свет
В испу­ге сто­ро­нит­ся бере­гов).
Побли­зо­сти пеще­ры зев несет
Из без­дны нето­ре­ной затх­лый ток,
Что сушит листья чах­лых дере­вец,
Окрест сто­я­щих, рву­щих зыб­кий мрак
Зло­ве­щи­ми вет­вя­ми. В мер­зость ту
Лес­ная жив­ность вхо­дит, ред­ко прочь:
Я видел, как на камен­ном буг­ре,
Воз­двиг­ну­том у гро­та алта­рем,
Исчез­ла тварь, пред взо­ром лишь мельк­нув.
В сей тьме я думам пре­да­юсь, один,
В полу­ден­ной тос­ке, когда весь мир
Меня не пом­нит в радо­сти сво­ей.
Ноча­ми воют обо­рот­ни здесь
И души тех, кто знал меня в былом.
В ту ж ночь не гово­рил со мною лес,
Мол­ча­ла топь, и вереск не шур­шал,
Со сто­ном ветер не тер­зал кар­низ
Стро­е­нья мрач­но­го, где я лежал.
Мне было страш­но спать, иль поту­шить
У ложа пла­мя туск­лое све­чи.
Мне было страш­но в миг, когда чрез свод
На ста­рой башне тика­нье часов
Умолк­ло столь глу­бо­кой тиши­ной,
Что стук моих зубов без­зву­чен был.
Вдруг свет померк, и рас­тво­ри­лось все,
Меня оста­вив в дья­воль­ском пле­ну
Сгу­щен­ной тьмы, бие­нья коей крыл
Насла­ли мерз­кий гни­лост­ный туман.
Чер­ты чего-то, без имен и форм,
Кише­ли в кло­ко­та­нье пусто­ты,
Зияв­шей хао­сом над морем волн
Немо­го стра­ха, кор­чи­лась где мысль.
Сие я ощу­щал — да на сво­ей душе
Все­лен­ной про­кля­той глум­ли­вый взгляд;
Я слеп был, глух, пока не вспых­нул луч
Зло­ве­щим блес­ком чрез небес тру­ху,
Открыв мне виды, что стра­ши­ли глаз.
Каза­лось, что тот пруд, теперь в све­ту,
Фигу­ры отра­жал и пред­став­лял
Из мерз­ких недр, неви­дан­ных досель;
Каза­лось, из пеще­ры бесов шлейф
С ухмыл­ка­ми выка­ты­вал­ся зло,
Неся в дымя­щих­ся ручи­щах груз
Мерт­вец­ких яств на нече­сти­вый пир.
Каза­лось, вет­ви низ­ко­рос­лых древ
Иска­ли жад­но, что назвать боюсь;
Удуш­ли­вая, при­зрач­ная вонь
Объ­яла дол, и гово­ри­ла жизнь
Бес­плот­ной мер­зо­сти, вос­став из сна,
В един­стве сцен, созна­тель­ном почти.
Зем­ля, лесок, пеще­ра, озер­цо,
Фигу­ры и замол­чан­ное мной
Теперь све­ти­лись так, как встре­тишь лишь
В чащо­бах гни­лост­ных глу­хих болот,
Где лес лежит в тру­хе, да пра­вит смрад.
Каза­лось, огнен­ный туман накрыл
Столь памят­ные рощи той чер­ты,
Ворон­ка ж неба вих­ря­ми нес­ла
Заквас­ки жар рож­дав­ших­ся миров
Туда-сюда чрез бес­ко­неч­ность тьмы
И све­та, пере­ме­шан­ных чуд­но;
Созна­нье там име­ла сущ­ность вся —
Без фор­мы, в коей нам при­выч­на жизнь.
От токов кру­го­вых моя душа
Отверг­ла плоть,как под­лин­ную часть,
Не ума­лив меня поте­рей сей.
Исчез туман, и вид скоп­ле­нья звезд —
Без­мер­ный, див­ный — тре­пе­том про­брал.
Я в кос­мо­се зрел искру сереб­ра,
Что отме­ча­ла зна­ний жал­кий круг —
Его все­лен­ной смерт­ные зовут.
Со всех сто­рон, со звёз­доч­ку на вид,
Миры свер­ка­ли, наше­го круп­ней,
Несмет­но жиз­ни фор­ма­ми пол­ны,
Хотя как жизнь их не постиг­нуть нам,
Зажа­тым в мыс­лях брен­но­го мир­ка.
И как без­лун­ной ночью Млеч­ный Путь
Явля­ет в блес­ке звез­ды без чис­ла
Гла­зам, где солн­це — каж­дая звез­да,
Так вид тот све­том лил­ся в душу мне;
Заве­са из свер­ка­ю­щих кам­ней,
И каж­дый был все­лен­ною из солнц.
Взи­рая, слу­шал я духов­ный глас,
Что настав­лял, хоть и без­зву­чен был,
Но мысль мне нес. Желал он, я чтоб знал:
Все­лен­ные те перед взо­ром моим —
Лишь атом в бес­ко­неч­но­сти частиц,
Рас­ки­ну­лась что до эфир­ных царств
Жары и све­та, до дале­ких обла­стей
Цве­ту­щих, но неви­ди­мых миров,
Что пол­нят муд­рость чуж­дая и жизнь,
И даль­ше, к мири­а­дам све­та сфер,
И к сфе­рам тьмы, к без­дон­ной пусто­те,
Зна­ко­мой с рит­мом хао­тич­ных сил.
Тех полон дум, я море созер­цал
Из бытия бес­край­не­го — но зрел
Без глаз: в опо­ре духа нет лжи чувств.
Незри­мый гид моей душе дал мощь,
Я все постиг, постиг одним умом.
Про­стер­лось в мыс­лях вре­мя без гра­ниц,
Его спек­такль про­стран­ный пере­мен
И при­нуж­де­ния с жела­ньем спор;
Я видел вели­ча­вый ток веков,
Рос­ли и гиб­ли в коем мир и жизнь;
Я видел зарож­де­нье солнц, их смерть,
Их пре­вра­ще­ние в про­стой огонь,
Опять рож­де­ние и смерть, их ход
Чрез веч­ное тече­ние эпох,
Все вре­мя раз­ны­ми, но вновь и вновь
Рож­ден­ны­ми все­си­лию слу­жить.
Пока ж смот­рел, я знал, что каж­дый миг
Длин­ней, чем мира наше­го вся жизнь.
Вслед думы заня­ла пылин­ка та,
Где тело брен­ное мое взрос­ло;
Пылин­ка, что роди­лась миг назад
И в миг исчез­нет; хруп­кая зем­ля,
Экс­пе­ри­мент; кос­ми­че­ская блажь,
Что в нас все­ля­ет гор­дость, теша вшей
Да пара­зи­тов род; чван­ли­вых вшей,
Кого неве­же­ство рядит­ся в лоск
И пре­под­но­сит избран­но­сти ложь;
Тех вшей, кто похва­ля­ют­ся собой
Как пиком дел При­ро­ды, мнят себя
Пред­ме­том исклю­чи­тель­ных забот
Ее зага­доч­ных все­власт­ных сил.
Пока я вгля­ды­вал­ся в туск­лый шар,
Зате­рян­ный средь вих­рей незем­ных,
Мой дух, пред бес­ко­неч­но­стью пред­став,
Свой взгляд отвел от этой жал­кой тли;
Слу­чай­но­сти без вся­ких прав на жизнь,
Ничтож­но­го зем­но­го шара, где
(Ска­зал мне гид небес­ный) не живет
Совсем досто­инств, а пло­дят­ся лишь
Поро­ки мерз­кие, болезнь небес,
На теле бес­ко­неч­но­сти нарыв;
Недуг же сам зовет­ся чело­век:
Сие (ска­зал мой гид) частень­ко ткань
Тво­ре­нья потря­са­ет, лишь на миг,
Пока успо­ко­и­тель­ная смерть
Не исце­лит при­ви­тую болезнь.
С доса­дой мысль я скорб­ную про­гнал.
Затем насмеш­ли­во гла­го­лал гид,
За поиск Исти­ны коря меня;
Пре­зре­ньем жгу­чим выс­ше­го ума
Разя мой разум и глу­мясь, что скорбь
Все­ли­лась в глу­бине души моей.
Как-буд­то он вер­нул меня в тот день,
Когда я от дру­зей в лесок ушел,
Чтоб одно­му в тени пораз­мыш­лять
О запре­щен­ном и сорвать покров
При­твор­ных благ и мни­мой кра­со­ты,
Что ужас Прав­ды под собой таят,
Мешая пом­нить людям их удел,
Даря Надеж­ду Прав­де вопре­ки.
Когда же он умолк, огни Небес
Клу­бя­щих­ся исчез­ли в кор­чах мук;
Взмет­нув­шись в вих­рях мощи бун­тов­ской,
Но несво­бод­ной от зако­нов уз.
От цик­лов, эпи­цик­лов шири­ной
Едва ль не с кос­мос я почти ослеп,
И сли­лось все в кло­ко­чу­щий фан­том.
Вдруг блеск бес­фор­мен­но­сти пере­сек
Чистей­ше­го сия­ния раз­рыв —
Обшир­ней пусто­ты, что зна­ет люд,
Но узкий здесь. Мель­ка­нье тех небес;
Созда­ний стран­ных, мощь чья тако­ва,
Что даже гид мой с тре­пе­том при­тих.
На кры­льях необъ­ят­но­сти нагой
Достиг моей души небес­ный ритм;
Но радость заглу­шил объ­яв­ший страх.
Вновь осме­ял мои стра­да­нья дух
И выбра­нил за дерз­но­вен­ность дум;
В лице вдруг изме­нив­шись, пред­ло­жил
Взгля­нуть на щель, что в кос­мо­са стене;
Он пред­ло­жил най­ти мне в ней пре­дел;
Ту исти­ну, что дол­го я искал,
Невы­ра­зи­мое при­нять сме­лей,
Всю Прав­ду о подвиж­ном бытии.
Да, пред­ло­жил мне — но моя душа,
За жизнь цеп­ля­ясь, зна­нья не взя­ла
И скры­лась с воп­лем в роко­те глубин.


Вот так Лукулл наш с кри­ком убе­гал
По роко­ту глу­бин — и с ложа пал;
Уж солн­цем ком­на­та оза­ре­на,
Бед­ня­га весь под впе­чат­ле­ньем сна.
Но боли в чле­нах гово­рят без слов:
Живут его душа и тело вновь,
Он воз­да­ет хва­лу звез­де сво­ей,
Что вырвал­ся из ужа­са ког­тей.
И тре­пе­ща от музы­ки све­тил,
(Иль то будиль­ник утром зазво­нил?)
Пред Пан­тео­ном он дает зарок:
Не взгля­нет впредь на По и на пирог.
Теперь он чув­ству­ет себя бод­рей,
Посколь­ку мир пред ним пред­стал ясней;
И в чаше, где он видел толь­ко муть,
Вина доста­нет, чтоб рас­се­ять грусть.
(Мета­фо­ра здесь: ведь сно­ви­дец наш,
Конеч­но, не при­ем­лет пьян­ства блажь!)
Он с радо­стью, с сия­ю­щим лицом
Себя вооб­ра­жа­ет про­дав­цом;
И вот дела, достиг он пони­ма­нья,
Что труд сей есть пре­дел его жела­нья.
Коль Исти­на яви­ла столь угроз,
Наш бард попро­ще ста­вит свой вопрос;
Былых печа­лей нет уж и в помине,
Пло­хой поэт — хоро­ший клерк отныне!
Вни­май­те ж мне, мара­те­лей артель,
Кто стро­чит стих, неви­дан­ный досель;
Поме­шан кто на кри­ках до небес
В раз­ме­ре крат­ком, дол­гом — или без;
Сми­ряй­те прыть на ужине, в сти­хах
И будь­те поуме­рен­ней в меч­тах:
Быть может, рань­ше Музы к вам при­дет
Тор­гов­ца или сле­са­ря почет;
И не безум­ствуй­те кри­вой стро­кой,
Пре­не­бре­гая смыс­лом и сто­пой,
Чтоб как Лукулл наш не сто­нать от снов
Из ваших По-эти­че­ских трудов!

Впер­вые опуб­ли­ко­ва­но в “Vagrant”, 8 (July 1918), pp. [13–23]; пере­пе­ча­та­но в “Weird Tales” XLIV, 5 (July 1952), pp. 43–46 (толь­ко часть “Aletheia Phrikodes”). Дати­ро­ва­но Лав­краф­том 1916‑м годом (Howard Phillips Lovecraft “Selected Letters”, I, Sauk City: Arkham House, 1965, p. 59). Эпи­граф на латин­ском язы­ке был, по-види­мо­му, сочи­нен самим Лав­краф­том. Как пока­зал Р. Бёрем (R. Boerem “A Lovecraftian Nightmare” в “H. P. Lovecraft: Four Decades of Criticism”, ed. by S. T. Joshi, Ohio University Press, 1980), имя Лукулл Лэнг­виш выве­де­но из имен рим­ско­го пол­ко­вод­ца Луция Лици­ния Лукул­ла (при­мер­но 118–57 гг. до н. э.), про­слав­лен­но­го гур­ма­на, и пер­со­на­жа коме­дии “Сопер­ни­ки” (1775) англо-ирланд­ско­го писа­те­ля и поли­ти­ка Ричар­да Бринс­ли Шери­да­на (1751–1816) Лидии Лэнг­виш. Поз­же Лав­крафт сожа­лел, что не сохра­нил лишь цен­траль­ную часть, в белом сти­хе, пола­гая, что коми­че­ские нача­ло и окон­ча­ние поэ­мы при­ни­жа­ют смысл посла­ния ее кос­ми­че­ской части. Ее назва­ние на гре­че­ском, латин­ский эпи­граф к ней соб­ствен­но­го сочи­не­ния Лав­крафт поз­же пере­вел на гре­че­ский и сно­ва поста­вил эпи­гра­фом к сти­хо­тво­ре­нию “Маку­ла­ту­ра” (“Waste Paper”, 1922 или 1923). Стро­ки 142–46, 150–55 и 159–60 были с незна­чи­тель­ны­ми изме­не­ни­я­ми про­ци­ти­ро­ва­ны в ста­тье “Май­ское небо” (“May Skies” в “Providence Evening News”, 1 May 1917). О поэ­ме обсто­я­тель­но писал Аль­фред Гал­пин в “Отде­ле обще­ствен­ной кри­ти­ки” (“United Amateur”, Sept. 1918).

Аони­ды — древ­не­гре­че­ские музы искус­ства, оби­тав­шие в Аонии (Бео­тии) и про­ис­хо­див­шие от бео­тий­ско­го царя Аона.
Вул­кан Йанек и озе­ро Обе­ра упо­ми­на­ют­ся Э. А. По в поэ­ме “Уля­люм” (1847). В ори­ги­на­ле у По сто­ит “lake of Auber”, или “tarn of Auber”, где в назва­нии под­ра­зу­ме­ва­ет­ся Дани­эль Фран­с­уа Эспри Обер (1782–1871), фран­цуз­ский ком­по­зи­тор, опе­ра кото­ро­го “Озе­ро фей” (1839) была широ­ко извест­на во вре­ме­на напи­са­ния сти­хо­тво­ре­ния По.

Тем­пе — Тем­пей­ский дол, доли­на реки Пеней в Гре­ции, на севе­ре Фес­са­лии меж­ду гора­ми Олимп и Осса. Бла­го­да­ря изло­мам скал узко­го уще­лья, по кото­ро­му течет Пеней, и буй­ству зеле­ни счи­та­ет­ся одним из самых инте­рес­ных и живо­пис­ных мест в Гре­ции. По леген­де, имен­но в этом уще­лье Апол­лон пре­сле­до­вал ним­фу Даф­ну, кото­рая, спа­са­ясь от него, пре­вра­ти­лась в лав­ро­вое дерево.

Гели­кон — гора в Бео­тии, мифи­че­ская оби­тель муз, сим­вол поэ­ти­че­ско­го вдох­но­ве­ния.
Теза­у­рус Роже — “Теза­у­рус англий­ских слов и фраз”, широ­ко рас­про­стра­нен­ный идео­гра­фи­че­ский сло­варь (где ста­тьи упо­ря­до­че­ны не по алфа­ви­ту, как обыч­но, а по смыс­лу), состав­лен­ный бри­тан­ским лек­си­ко­гра­фом Пите­ром Мар­ком Роже (1779–1869) око­ло 1805 г. Пер­вое изда­ние опуб­ли­ко­ва­но в 1852 г.
Ката­лог гоме­ров кораб­лей — длин­ный пере­чень кораб­лей, пле­мен и вождей гре­че­ско­го вой­ска в поэ­ме Гоме­ра “Или­а­да”.

Гип­нос — в древ­не­гре­че­ской мифо­ло­ги пер­со­ни­фи­ка­ция сна, боже­ство сна.
Песнь лидий­ская — от назва­ния одно­го из основ­ных ладов Древ­ней Гре­ции, лидий­ско­го, поз­же пере­ко­че­вав­ше­го в евро­пей­скую музы­ку и харак­те­ри­зу­ю­ще­го­ся мажор­ным зву­ча­ни­ем. Стро­ка в ори­ги­на­ле — “And courts soft Somnus with sweet Lydian airs” — воз­мож­но, вдох­нов­ле­на дву­сти­ши­ем из сти­хо­тво­ре­ния Джо­на Миль­то­на “L’Allegro” (ит. “Весе­лый”): “And ever, against eating cares, // Lap me in soft Lydian airs,” в пере­во­де Ю. Кор­не­е­ва: “Там без забот, не зна­ясь с гру­стью, // Лидий­ской музы­кой упьюсь я.”

От “Элик­си­ра”, в стих что Холмс занес — име­ет­ся в виду юмо­ри­сти­че­ское сти­хо­тво­ре­ние аме­ри­кан­ско­го вра­ча, поэта и писа­те­ля Оли­ве­ра Уэн­дел­ла Холм­са-стар­ше­го (1809–1894) “Рип ван Винкль, док­тор меди­ци­ны. Песнь I” (1870), в кото­ром глав­ный герой зло­упо­треб­ля­ет “Elixir Proprietatis” — “Патен­то­ван­ным элик­си­ром”, сиречь спир­то­вой настой­кой алоэ или мир­ры.
Энди­ми­он — в гре­че­ской мифо­ло­гии пре­крас­ный пас­тух, по сво­е­му жела­нию либо, по дру­гой вер­сии мифа, в нака­за­ние за про­сту­пок навеч­но усып­лен­ный Зевсом.

Переводчик

Отлич­ный пере­вод­чик рас­ска­зов, так мно­го сде­лав­ший для лав­краф­ти­а­ны. Имен­но в его пере­во­де были опуб­ли­ко­ва­ны мно­гие рас­ска­зы на дан­ном сайте. 

Оставьте Отзыв

Ваш адрес email не будет опубликован.

Мы используем файлы cookie, чтобы предоставить вам наилучшие впечатления. Политика Конфиденциальности