Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
lin karter nasledie uinfilda - Лин Картер: Наследие Уинфилда

Лин Картер: Наследие Уинфилда

Lin Carter: The Winfield Heritance 
Заявление Уинфилда Филлипса, 1936

В случае моей смерти или исчезновения, я прошу того человека, в руки которого попадет это заявление, чтобы он незамедлительно отправил его доктору Сенеке Лафам, заведующему антропологическим факультетом Мискатоникского университета в городе Аркхем, штат Массачусетс. И ради собственной безопасности, чтобы не лишиться рассудка, я прошу отправить его непрочитанным.

Меня зовут Уинфилд Филлипс, и я живу на улице Колледж-стрит № 86 в Аркхеме. Я выпускник Мискатоникского университета, где я специализировался на американской литературе, а так же немного изучал антропологию. Начиная с первого курса, я работал у доктора Лафама в качестве личного секретаря и продолжил после в этой должности, чтобы иметь возможность писать книгу о декадентском движении в новейшей литературе и искусстве. Мне двадцать девять лет, и я считаю, что имею твердый ум и крепкое тело.

Что касается моей души, то в этом я не так сильно уверен.

I

Утром 7 июня 1936 года, получив небольшой отпуск от моего работодателя, я сел на поезд в Калифорнию на станции Балтимор-Огайо на Уотер-стрит. Моя цель в том, чтобы совершить путешествие такой длины и пересечь весь континент, была частично деловой, а частично удовольствием. И, частично, из-за чувства семейного долга.

Совсем недавно скончался мой дяди Хирам Стокели из Дарнам-Бич, штат Калифорния, и я чувствовал себя обязанным присутствовать на его похоронах и занять свое место в похоронной процессии, чтобы восточная ветвь семьи была представлена на этом мрачном мероприятии. В конце концов, дядя Хирам был любимым братом моей матери; и, хотя я никогда не встречался с ним и фактически никогда раньше не видел его, я знал, что она хотела бы, чтобы я присутствовал на его похоронах. Моя покойная мать была из семьи Уинфилдов из Нью-Хэмпшира, но мой отец был Филлипс, представитель одной из древних семей Массачусетса, родословную линию которой можно проследить до 1670 года, если не дальше. Я являюсь потомком знаменитого, а так же немного печально известного, преподобного Уорда Филлипса, бывшего пастора Второй конгрегационалистской церкви в Аркхеме, автора туманного, но психологически увлекательного текста о странностях Новой Англии под названием «Одаренные тауматурги в Ханаане Новой Англии», впервые опубликованного в Бостоне в 1794 году, а затем переизданного в довольно сокращенной форме в 1801 году. Была старая семейная шутка, что преподобный доктор, – об этом единственном его увлечении стало известно из писем, – в буквальном смысле совершил свое «проклятое» проникновение сквозь адское пламя и серу в «Великие Деяния» сумасшедшего старика Коттона Мазера (1) и еще более кошмарные «Чудеса Невидимого мира». Если так, ему это прекрасно удалось.

За много лет до моего рождения произошел разлад между моим дядей Хирамом и остальной семьей моей матери. Я не знаю, что произошло, но разрыв в отношениях был окончательным. Если моя мать и знала причину, она никогда не рассказывала мне об этом, но я помню, как мой старый дедушка бормотал о «запрещенных практиках» и «книгах, которые никто не должен читать», когда всплывало имя дяди Хирама, что было не очень часто. Каким бы ни был характер семейного скандала, дядя Хирам покинул Аркхэм, он переехал в Калифорнию и никогда не возвращался. Эти древние, прирожденные семьи Новой Англии, как вам известно, изобилуют скелетами в шкафу, старой враждой, вековыми скандалами. Кажется странным, даже извращенным, в наши дни таить обиду на всю жизнь, но мы гордый, упрямый, жесткий народ. Только большим упрямством можно объяснить тот факт, что мой дядя, как бы он не был раздосадован разрывом семейных отношений (даже с моей матерью, которая была его любимой сестрой), он фактически отказался от своей фамилии – Уинфилд – взяв вместо нее девичью фамилию своей матери – Стокели.

Во всяком случае, все это произошло задолго до моего рождения – до того, как моя мать вышла замуж за представителя семьи Филлипс, – и из-за этого, а так же того факта, что никаких связей не было между моим дядей и мной – я даже не подозревал, что упомянут в завещании дяди, и так же совершенно не интересовался его имением, хотя было общеизвестно, что он стал очень богатым, когда переехал в далекую Калифорнию. 

Что касается элемента удовольствия, связанного с моим путешествием, он заключался в возможности возобновить дружбу с моим кузеном Брайеном Уинфилдом, единственным сыном моего другого дяди Ричарда. Мы впервые встретились, Брайан и я, совершенно случайно в Библиотеке Виденера в Гарварде в 1927 году. Я был отправлен туда моим работодателем, чтобы скопировать некоторые отрывки из определенной и очень редкой версии странного любопытного старого тома мифов и литаний, носящего название «Книга Эйбона», в этом случае Гарварду повезло, поскольку он обладал единственным известным текстом средневекового латинского перевода, сделанного греком Филлипусом Фабером. Молодой человек, сидевший рядом со мной, был веселым, веснушчатым, курносым парнем с взлохмаченными рыжеватыми волосами и дружелюбными голубыми глазами, он был полностью погружен в чтение медицинской книги с самыми отталкивающими иллюстрациями, какие только можно представить. Он отреагировал на вызов библиотекаря – «Уинфилд», и бросился вперед, чтобы потребовать достать другую книгу из хранилища для его внимательного изучения. Думая, что он, возможно, должен быть моим родственником, я позволил себе вольность представиться; позже, уже беседуя за кофе, мы заложили основы для прочной дружбы.

Брайан был лет на пять моложе меня и приехал на восток, чтобы учиться в медицинской школе, надеясь стать врачом. Мы привязались друг к другу с самого начала, оба были одинаково рады обнаружить, что мы были кузенами. Хотя мое пребывание было кратким, нам удалось продолжить наше дружеское общение по выходным и во время каникул. В этих случаях я приезжал в общежитие, чтобы навестить его, так как его отец заставил его поклясться, что он не рискнет приблизиться к Аркхэму ближе, чем земли города Бостон.

Это, конечно, не вызывало у меня особого неудобства, поскольку Бостон и Аркхэм находятся всего в пятнадцати милях друг от друга. Но через пару лет мои поездки в Бостон закончились, потому что Брайан вылетел из медицинской школы из-за какой-то смехотворной мальчишеской шутки и вернулся домой, чтобы снова жить со своим родителем. Позднее он изучал ветеринарию в колледже Тейт в Буфорде, уездном местечке округа Сантьяго, в котором расположен Дарнам-Бич, и стал лицензированным ветеринаром. Я полагаю, что это было довольно неожиданно для того, кто надеялся вылечить рак и получить Нобелевскую премию; или, возможно, его отец, обнаружив нашу тайную переписку, потребовал, чтобы она прекратилась. Во всяком случае, наш обмен письмами сошел на нет и умер. Редкая открытка на Рождество или дни рождения, вот и все.

До этого июня, когда внезапно и к моему удовольствию я нашел в своем почтовом ящике короткое, небрежно написанное его знакомым детским почерком письмо, в котором говорилось о смерти нашего дяди, и приглашение – фактически мольба – чтобы я приехал на запад для похорон. Меня не нужно было сильно подталкивать, и, поскольку доктор Лафам был готов отказаться от моих услуг на неделю или около того, я отправился в тот же вечер и купил билеты на вокзале, сообщив Брайану по телеграфу о времени моего прибытия.

Помимо удовольствия возобновить мое знакомство с Брайаном и семейного долга присутствовать на похоронах моего дяди, у меня также было несколько незавершенных дел, которые я должен был выполнить для доктора Лафама. В нескольких милях к северу от Дарнам-Бич, на побережье Южной Калифорнии, лежал город Сантьяго, в котором находился знаменитый институт тихоокеанских древностей Санборн. Примерно семь лет назад нам в Мискатоник нанес визит джентльмен по имени Артур Уилкокс Ходжкинс, помощник куратора коллекции рукописей в Институте Санборн. Этот серьезный и ученый молодой человек просил помощи у доктора Лафама и некоторых его коллег в распутывании древней тайны, о которой я не буду распространяться здесь, за исключением того, что это было связано с необходимым уничтожением редкого примитивного идола неизвестного мастерства, обнаруженного на Понапе несколько десятилетий назад. Владение этой своеобразной статуэткой, – получившей значительную известность в народной прессе под довольно мелодраматическим названием «статуэтка Понапе», – как было уже известно, свело двух известных ученых с ума, и, по словам самого Ходжкина, угрожала внести беспорядок в его собственный разум.

К моему большому удивлению, доктор Лафам совершенно серьезно отнесся к этим бредням, как и доктор Генри Армитадж, библиотекарь в Мискатонике. Эта их озабоченность по поводу потенциальной опасности для человечества в продолжении существования этой так называемой «статуэтки Понапе» вылилась в то, что они предоставили юному Ходжкинсу возможность ознакомиться со сказочно редкой копией мрачной, кощунственной древней книги под названием «Некрономикон». Мискатоник владеет и ревниво охраняет в закрытом хранилище единственную известную копию «полного издания» книги в западном полушарии.

Эта книга и несколько других томов подобной редкости и эзотерических знаний являются центральным источником информации, которой обладает мир о неясной, очень древней и запутанно широко распространенной доисторической мифологии, названной некоторыми «альхазредской демонологией», по имени арабского автора «Некрономикона», а также «Мифы Ктулху», по наименованию самого знаменитого дьявола. Следы культа Ктулху и других родственных культов и тайных обществ, посвященных поклонению трем сыновьям Ктулху – Гхатанотоа, Йтхогте и Зот-Оммогу, а также его сводному брату – Хастуру Невыразимому и другим богам или демонам с такими именами, как Тсатоггуа, Азатот, Ньярлатотеп, Даолот, Ран-Тегот, Ллойгор, Жар, Итакуа, Шуб-Ниггурат и т. д., сохраняются веками в дальних уголках мира и до сих еще не исчезли. Объединенные вместе в обширную секретную сеть, своего рода «оккультную преисподнюю», культы Ктулху и его приспешников формируют, по мнению некоторых властей, немного ни мало, огромный и вековой преступный заговор против безопасности, здравомыслия и самого существования человечества.

Доктор Лафам и доктор Армитадж просили меня посетить Сантьяго, где в настоящее время работал Брайан, чтобы посмотреть на мистическое завершение дела Артура Уилкокса Ходжкинса. Он жестоко избил старого сторожа до смерти, поджег южную галерею музейного крыла Института, спрятал или уничтожил пагубную фигурку и был доставлен в буйном состоянии в частный санаторий.

По всей видимости, в этой дикой истории безумия значительно больше, чем можно разумно предположить. Помогая доктору Лафаму в его исследованиях деятельности культов Ктулху, я испытал несколько нервирующих и научно необъяснимых переживаний. Я знал, хотя и старался не верить, что на самом деле существовало тяжелое, мрачное ядро истины за кошмарными легендами этой фантастической мифологии. Я видел достаточно в лесу Биллингтон тем темным днем в 1924 году, когда мы с доктором Лафамом убили Амброуза Дьюарта и его индейского прислужника Квамиса, – или того, кто на самом деле захватил их разум, тела и души, – чтобы относиться к этим вопросам с осторожностью и трепетом.

Что-то свело бедного Ходжкинса с ума. Статуэтка Понапе? Или то, что он увидел в тот момент, когда коснулся холодной статуэтки из пятнистого нефрита серым звездным талисманом из потерянного, древнего Мнара, который доктор Армитадж доверил ему? Я не знаю. Но Лафам и Армитадж отчаянно хотели узнать; они хотели закрыть это дело о странной и неземной статуэтке, которую, как они полагали, принесли из черных бездн между звездами, когда Земля была молода.

И я тоже.

II

Брайан ждал меня на железнодорожной станции Сантьяго, когда я вышел из поезда. Он был без шляпы, его рыжеватые волосы раздувал ветер, он махнул рукой, ухмыльнулся и начал проталкиваться сквозь толпу, чтобы раздавить мою руку в своей грубой, мощной хватке. Он изменился очень мало за годы, прошедшие с тех пор, как мы в последний раз видели друг друга: он был все еще шумным, задорным и неудержимым, с радостным интересом к жизни и безграничным запасом физической энергии, которой я восхищался и завидовал.

Подхватив мои сумки, он бросил их на заднее сиденье своей машины, спортивного красного родстера, и попросил меня забираться. Я мог бы нанять и старое такси, которое стояло перед станцией, но это был более комфортный механизм. Пока мы ехали в маленькую квартиру Брайана на улице Идальго, расположенную недалеко от парка, мы беседовали, обновляя наше знакомство.

– Завтра я хотел бы съездить к Дарнам-Бич, чтобы осмотреть дом дяди Хирама, – сказал Брайан, помогая мне распаковывать вещи. – Адвокаты дали мне ключ от входной двери и указали, как туда добраться.

– Разве ты не был там? – спросил я. – Живя так близко к нашему дяде, все эти годы…

Он поморщился.

– Дядя Хирам ладил с моим папой ничуть не лучше, чем с остальной семьей, я думаю! во всяком случае, меня никогда туда не приглашали. Этот старик был не такой уж и плохой, в конце концов. Кстати, я не стал рассказывать тебе об этом раньше – знаешь ли ты, что ты и я его бенефициары (2)?

Я моргнул, как громом пораженный.

– Ты имеешь в виду?

Он усмехнулся, кивая.

– Все, кроме денег, я полагаю! Все что стоит на фундаменте. Но мы можем разделить дом, библиотеку и мебель. Думаю, что тебя больше всего интересуют книги… Считаю, что у нашего дяди была большая библиотека. Ну, пойдем; нужно умыться и перекусить.

III

События следующего утра я оставлю без комментариев. На службе было всего несколько человек, несколько старых слуг нашего дяди и парочка любопытных искателей. Похороны были проведены довольно поспешно, и я заметил, что тело почему-то несли в закрытом гробу.

После обеда мы двинулись к побережью. Это был яркий, солнечный день, и Брайан ехал с открытым верхом. Я подумал, что у Брайана есть какие-то новости для меня – я видел, как его просто распирает от этого. Наконец, я спросил его, что случилось. Он бросил на меня косой взгляд.

– Помнишь, когда ты написал, что приедешь, ты попросил меня узнать все, что я смогу, о истории со «статуэткой Понапе»? – спросил он. Я кивнул. – Хорошо, я собрал для тебя несколько газетных вырезок – отдам их чуть позже. Но я обнаружил нечто странное, рассматривая этот вопрос…

И он упомянул имя покойного профессора Гарольда Хэдли Копеланда. Было время, когда многие газетные сенсационные новости были связанным с этим именем, оно было хорошо знакомо читателю воскресных дополнений. Но как быстро вчерашние новости становятся древней историей! Я полагаю, что в наши дни мало кто вспомнит это имя, хотя его смерть в психиатрическом учреждении в Сан-Франциско произошла всего лишь семь лет назад.

Это профессор Копеланд обнаружил печально известную «Статуэтку Понапе», которая сформировала цепь, в которой было сосредоточено столько странных и озадачивающих тайн. Статуэтка была частью коллекции редких тихоокеанских древностей и книг, которые Копеланд передал в Институт Санборн в 1928 году. Кажется, что статуэтка была каким-то образом связана с древним малоизвестным культом, который поклонялся «Великим Древним со звезд», мифы и легенды о которых были предположительно записаны в ряде старинных и очень редких книг. Некоторые из книг, которые Копеланд передал в Институт Санборн, рассказывают о его исследованиях. То, что я теперь узнал из уст моего двоюродного брата, поразило меня.

– У старого профессора была копия «Unaussprechlichen Kulten», ты знал? – спросил Брайан язвительно, играя с моим любопытством.

Я кивнул. Книга, написанная немецким ученым по имени фон Юнцт, была основным текстом в изучении культа.

– И некоторые страницы из «Песнопений Йуггов», – добавил он, – а так же копия того, что именуют «Текст Р’льех»…

– Да, я знаю обо всем этом, – сказал я нетерпеливо. – Что ты хочешь сказать, не тяни?

– Ну, Уин, где, по-твоему, профессор Копеланд получил эти редкие книги?
Я раздраженно пожал плечами.

– Откуда, черт возьми, я должен это знать?

Все еще улыбаясь, Брайан, наконец, выдал свою потрясающую новость:
– Он купил их у дяди Хирама.

Я уверен, что моя челюсть упала, заставив меня выглядеть нелепо, ибо после очередного косого взгляда на меня, Брайан начал посмеиваться.
– Великий Скотт, – пробормотал я, – какое совпадение! Ты хочешь сказать, что наш дядя был заинтересован в оккультизме – в этой «альхазредской демонологии»?

Он нахмурился, не признавая этого термина.

– Альхазредской…?

– По имени арабского демонолога Абдула Альхаздреда, автора знаменитого «Некрономикона», одной из самых редких книг в мире. У нас есть копия в Мискатонике, которую держат под замком и ключом. Единственная в западном полушарии.

Он признался, что понятия не имеет об интересах дяди, научных или каких-то иных.

– Но дядя Хирам сделал целое состояние, ты же знаешь… и он занимался коллекционированием книг по-крупному… все, что было старым, редким и темным и что было трудно найти, влекло его. У него были агенты по всему миру, работающие на него… бьюсь об заклад тебе это приятно слышать, так как ты унаследовал часть его книг!

Я ничего не сказал, чувствуя себя немного неуютно. В то время как смерть моего дяди Хирама ничего не значила для меня лично, было нечто оскорбительное в разговорах о выгоде из-за кончины другого человека. Я сменил тему.

Длинная дорога к Дарнам-Бич провела нас по живописному маршруту, мы ехали вдоль массивного, скалистого побережья с улыбающимся синим Тихим океаном, лениво двигающимся под ярким солнечным светом. Но когда мы приблизились к городу, шоссе повернуло вглубь страны, и пейзажи стали постепенными сменяться на странно серые и даже немного удручающие. Мы пересекали теперь целые акры заросших соснами грязных низин, заполненных стоячей, украшенной шапками пены водой. Затем последовали на протяжении многих тоскливых миль заброшенные фермы и поля, где необработанная, нездоровая земля, разъеденная соленым ветром с океана, обнажилась под жалким тонким слоем верхнего слоя почвы, не представляя собой ничего кроме мертвого и стерильного песка. Морские птицы кричали и скорбно выли, словно вписывались в настроение тревожной депрессии, которая навалилась на нас обоих. Даже яркий солнечный свет казался утратившим силу и тусклым, хотя небо было таким же ясным как прежде.

Я сказал об этом своему кузену, и он с серьезным видом кивнул.

– Это не очень жизнерадостное место, – заметил он. – Город умирает, насколько я понимаю, особенно после того, как начали закрывать консервные заводы, и люди остались без работы. Я помню, когда-то все эти фермы были сильными, было много апельсиновых рощ, садовых грузовиков… некоторые общины процветают и растут, а другие просто рассыпаются и гниют в самой сердцевине…

Мы проехали дорожный знак, и имя на нем показалось мне смутно знакомым, я припомнил, что видел его несколько лет назад в газетах. Я спросил об этом Брайана. Он выглядел мрачным.

– Поле Хаббла? Конечно, ты, должно быть, читал об этом – десять или пятнадцать лет назад, где-то так. Они обнаружили все тела, погребенные здесь, – сотни, я думаю.

Его замечание вызвало у меня холодную дрожь. Разумеется, я вспомнил ужас Поля Хаббла – кто мог такое забыть? По какой-то причине округу потребовался трубопровод, и когда люди пришли, чтобы раскопать определенный участок, они начали выкапывать останки человеческих тел, буквально сотни, как сказал Брайан, хотя из-за того, что тела были расчленены и свалены в кучу, не было возможности установить их точное количество. Кто-то по радио в то время заметил, что если вы возьмете всех массовых убийц в истории и объедините всех их жертв, у вас не будет и половины от того количества трупов, которые были захоронены на Поле Хаббла… странно ужасная вещь, чтобы помнить! Или думать о ней.

– Да, я кое-что помню об этом, – пробормотал я. – Так никто и не узнал, кто это сделал, или почему?

Брайан издал похожий на кашель смешок.

– Нет, это не так, – сказал он коротко. – Они узнали, что этим захоронениям чертовски много лет… они копали глубже и стали находить клочки грубой выделанной кожи и старые бутылки ранних поселенцев… еще глубже вниз – кусочки старой испанской брони вперемешку со скелетами… а под этим…
Он замолчал, больше не сказав ни слова. Я подтолкнул его.

– Под этим – что?

– Индейцы, – сказал он тяжело. – Множество. Младенцы, старики, воины, женщины. Еще до того, как сюда пришли испанцы. Конечно, это были все индейские земли. Народ хиппавей владел этими землями до того, как сюда пришли землепроходцы. Тем не менее, некоторые из хиппавей еще живут в горных резервациях. Но не здесь, могу поспорить!

– Что ты имеешь в виду?

– Еще в школе я прошел курс по антропологии индейцев. У хиппавей было название для Поля Хаббла на их родном языке… что-то вроде Э-чок-тах, думаю так.

– Что это значит? – с любопытством спросил я.

Его лицо приобрело мрачное выражение:

– Место червей.

Внезапно солнечный свет потускнел, небо, казалось, потемнело, а воздух вокруг нас стал сырым и нездорово холодным. Но когда я взглянул вверх, небеса были все так же ясными, и солнце ярко светило… но казалось было неспособно согреть воздух.

Я сменил тему.

IV

Мы добрались до дома нашего дяди ближе к вечеру, проехав через то, что осталось от старого города. Ряды грязных домов, в которых обитали усатые, угрюмые мужчины, неряшливые женщины и визжащие дети… магазины были закрыты и давно пришли в упадок… грязные улицы, изрезанные колеями, во многих из которых росла густая трава. За гнилыми причалами гавани, где только одна-две небольших лодочки свидетельствовали о наличии рыбаков, вырисовывались заброшенные склады и рушащиеся консервные заводы. 

Трудно было поверить, что этот разлагающийся город-призрак был энергичной общиной во времена детства Брайана, всего лишь дюжину или пятнадцать лет назад. Сейчас он выглядел загрязненным, – отравленным, каким-то странным образом, – и почти превращенным в руины.

– Я определенно не удивлен, почему ты держался в стороне от этого места все эти годы, – пробормотал я. – Удивительно, почему дядя Хирам продолжал жить здесь со всеми своими деньгами: я бы переехал в Сан-Франциско или куда-нибудь еще – куда угодно, лишь бы подальше от Дарнам-Бич!

Брайан усмехнулся.

– Тем не менее, дом большой, – размышлял он, глядя на него. И я должен был признать, что это так. Двухэтажное, покрытое штукатуркой строение в стиле испанской гасиенды с красными черепичными крышами и дымоходами, окруженное пустынными садами и давно сухими прудами, засыпанными грязью и гниющими листьями.

– Не похоже, что он ухаживал за этим местом в последние годы, – заметил я.

– Нет, это не так, – сказал он. Затем указал на участок пустого поля, граничащего с поместьем, видневшийся за рядами неопрятных и умирающих деревьев. – Возможно, он не мог, – добавил он задумчиво.

– Что это значит?

Он кивнул на пустые поля: сырая красная глина, изрезанная канавами, впадинами и оврагами, между рядами поникших пальм.

– Не хорошее соседство, – сказал он кисло. – Это Поле Хаббла..!

После нескольких неудачных попыток мы открыли большую входную дверь с помощью ключей, переданных адвокатом дяди Хирама, и вошли в тусклый прохладный передний зал. Ржавые доспехи стояли под драными флагами и выцветшими гобеленами; грандиозная винтовая лестница уводила сквозь мрак к верхней части дома. Пыль лежала толстым слоем на тяжелой, резной, антикварной мебели, а благодаря каплям дождя, проникшим внутрь сквозь несколько разбитых окон наверху, старый ковер покрылся зеленой плесенью.

Это место вызывало холодное, неживое чувство, несмотря на все его феодальное величие. Все это выглядело как приемный зал в каком-то первоклассном похоронном бюро, тяготеющем к стилю барокко.

– Ну, вот мы и здесь, – проворчал Брайан. – Давай осмотримся вокруг – изучим обстановку.

В большой обеденной зале были установлены высокие покрытые пятнами витражи, за огромным тяжелым дубовым столом, должно быть, могли расположиться двадцать гостей, – если гости были когда-нибудь здесь, – и меня стало немного подташнивать от вида всего этого. Бронзовые скульптуры стояли на старых буфетах и каменных выступах, и здесь был настоящий завал из журнальных столиков и старинных вещей, прекрасных образчиков старой индейской керамики, викторианского художественного стекла, пепельниц и медных горшков. Воздух был затхлым и нездоровым, хотя дом на самом деле простоял закрытым не так уж и долго: в конце концов, Хирам Стокели умер не так давно – или он имел что-то против открытых окон и свежего воздуха?

Или, возможно, ветер, который дул со стороны Поля Хаббла, где сотни и сотни трупов гнили в земле на протяжении столетий, нес с собой ядовитые миазмы, словно чума, что даже в жаркие летние месяцы Хирам Стокели предпочитал задыхаться за закрытыми окнами и не дышать им?

Это был вопрос, на который я действительно не хотел найти ответа.
Мы нашли библиотеку на втором этаже, огромную комнату, уставленную от пола до потолка книжными полками. На самом деле я не чувствовал настроения оценивать свое наследство в серых отвратительных красках вечера, но быстро пробежал глазами по полкам. В переплетах из тисненой кожи стояли стандартные наборы Диккенса, Теккерея, Скотта, поэтов Озерной школы. 

Несомненно, хороший торговец старыми книгами в Сан-Франциско может получить приличную прибыль для меня за них, если сырость и плесень не попортили книги.

– Боже мой! Что это? – воскликнул Брайан испуганным тоном. Он смотрел на масляную картину, которая висела на панельной стене рядом с дверью. Смутная из-за пыли и плохого ухода, его украшенная завитками позолоченная рама содержала шокирующую сцену, которую я не мог разглядеть в тусклом свете.

Подойдя ближе, я прочитал надпись на маленькой латунной пластинке, прикрепленной к нижней части рамы.

– Ричард Аптон Пикман, – пробормотал я. – Я слышал о нем, бостонский художник…

Затем я поднял глаза, чтобы внимательно изучить картину. С явным потрясением я увидел тусклый, призрачный склеп, – каменные стены его были покрыты каплями влаги, бледные и раздутые грибы прорастали под ногами. Множество неприлично обнаженных, невообразимо толстых мужчин и женщин, голых и грязных, с тяжелыми когтями и похожими на собачьи мордами, с выступающими бровями и искаженными лицами, были сгруппированы вокруг того, кто был их предводителем. То, что вызывало холодную дрожь в этой гротескной живописи, был сверхъестественный, практически фотографический реализм техники художника… это и адское выражение отвратительного, злорадствующего наслаждения, отпечатавшееся на жирных чертах вырожденного, почти звериного лица…
Содрогаясь от отвращения, я поспешно опустил взгляд от изображения, чтобы найти название картины.

– «Холмс, Лоуэлл и Лонгфелло, погребенные на горе Оберн», – прочитал я чуть слышно.

Брайан выглядел нездоровым.

– Боже, я сначала продам эту мерзость! – поклялся он. Я не винил его: честно говоря, я бы сжег эту ужасную вещь.

Мы решили остаться здесь на ночь, так как нам потребовалось бы несколько часов, чтобы вернуться в Сантьяго. Мы проехали мимо грязной маленькой закусочной возле причалов во время нашей поездки по городу, но как-то ни один из нас не почувствовал себя готовым пройтись по этим изрезанным колеями улицам с покосившимися, гниющими домами. В настроении праздничной щедрости хозяйка гостиницы Брайана собрала нам большой обед для пикника, который мы лишь пригубили во время пути, поэтому мы развели огонь в каменном камине и с жадностью набросились на холодный чай, бутерброды с ветчиной и курицей, и картофельный салат в мерцающем свете оранжевого пламени. Начал моросить дождь; небо было свинцовым и пасмурным; скорбный ветер рыскал и хныкал в карнизах. Это была противная ночь, и никто из нас не чувствовал себя способным забраться в постель после того, как взглянул на сырые, затхлые простыни и пустые, вытянутые спальни. Мы накормили огонь и свернулись на паре диванов, закутавшись в одеяла, найденные в шкафу наверху.

Брайан вскоре захрапел, но я не мог расслабиться настолько, чтобы погрузиться в сон. Сдавшись через некоторое время, я подкинул еще топлива в огонь и зажег старую лампу, которую мы нашли на задней веранде, в которой еще было достаточно масла. Затем я отправился на поиски книги для чтения. Твен, Дюма, Бальзак – все стандартные классики были слишком тяжелы для моего мрачного настроения, но, конечно же, где-то среди всех этих тысяч забальзамированных шедевров дядя Хирам, должно быть, припрятал хороший триллер или сочный детектив…

На одной из нижних полок я заметил кое-что странное: ряд книг и брошюр, стоявших за передним рядом, – это заставило меня задуматься, не были ли все книжные полки установлены книгами так же… или, возможно, так дядя Хирам брезгливо скрывал от повседневной публики небольшой набор «непристойной» Викторианы? Ухмыляясь, я достал один из томов и поднес его к свету, чтобы прочитать его название.

Это был «Ночные призраки» – роман Эдгара Хенквиста Гордона, изданный в Лондоне издательством «Погребальный дом» – великие небеса! Я держал в своих руках чрезвычайно редкую и очень ценную книгу. Это была первая книга, которую опубликовал Гордон, и, вероятно, потому, что критики того периода озаглавили ее «чрезмерно болезненной», это был полный провал, поэтому том, который я держал в руках, был так востребован коллекционерами всего странного и фантастического.

Осторожно положив книгу на стол, я удалил первый ряд книг и начал вынимать и изучать один за другим тома, которые они скрывали. Следующий том был также Гордона, опубликованный в частном порядке роман «Душа Хаоса». За этим последовала редкая копия темного журнала «По ту сторону», того самого, который содержал знаменитый первый рассказ Гордона «Горгулья». Для своей книги «Декаданс в литературе» я изучил фотографическую копию «Горгульи», полученную с большим трудом и со значительными затратами времени, и я хорошо помню ее фантасмагорические знания о черных городах на самом дальнем краю пространства, где странные существа шептали неописуемые богохульства с бесформенных престолов, которые выходят за пределы области материи.

Следующей книгой был тонкий томик стихов Эдварда Пикмана Дерби, озаглавленный «Азатот и другие ужасы», в который я также заглянул, это была дорогое первое издание в довольно неплохом состоянии. Рядом с ним располагался второй том стихов – «Люди монолита» Джастина Джеффри; затем появились еще несколько крошащихся и пожелтевших экземпляров «По ту сторону» и еще один журнал под названием «Шепоты», в котором были опубликованы знаменитые рассказы необыкновенного, игнорируемого молодого гения Майкла Говарда. Но следующая книга была такой удивительной находкой, что я буквально отшатнулся, раскрыв рот в изумлении: это была оригинальная неопубликованная рукопись Амадея Карсона – знаменитый и легендарный роман «Черный бог безумия», который, по мнению большинства властей, больше не существовал.

Я наткнулся на изумительный предмет литературных сокровищ, столь сказочно редкий, что считался почти легендарным.

Это заставило меня задуматься – это было просто праздная, мимолетная мысль! – какие другие сокровища мог таить в себе дома Хирама Стокели.

V

Когда Брайан проснулся серым и морозным утром, я поделился с ним изумлением и восторгом от моих открытий, но он был значительно менее очарован всем этим, чем мог бы быть. Я полагаю, что это требует знаний гуманитарных наук, а так же глубокого интереса к декадентской литературе, чтобы полностью оценить глубину моих открытий, но, тем не менее, он мог бы проявить немного больше интереса!

– Довольно редкий хлам и очень ценный, да? – размышлял он, перелистывая рукопись «Черного Бога безумия».

– Некоторые из этих предметов почти бесценны, – сказал я. – Тот, который ты изучаешь, не является единственной неопубликованной рукописью – здесь есть подлинная оригинальная рукопись знаменитого стихотворения Саймона Маглора, удостоенная наград поэма «Повешенная ведьма», известная буйством диких образов и сверхъестественных цветов… А вот жемчужина: настоящий первый выпуск тайной и неповторимой работы Хальпин Чалмерс, «Секретный наблюдатель», первое издание «Погребального дома» в Лондоне.

– Да, и вот еще один, – пробормотал он, просматривая тонкую брошюру. – «Видения Йаддита», стихи Ариэль Прескотт, «Погребальный дом», издана: Лондон, 1927 год. Я слышал о ней, разве она не умерла в сумасшедшем доме?
– Да, в Оукдине, – коротко сказал я. – А вот пресловутый выпуск «Шепотов» января 1922 года, в котором содержится знаменитая – или позорная! – история Рэндольфа Картера «Чердачное окно». За эту копию можно получить хорошие деньги, продав ее правильному коллекционеру, ведь когда появилась эта история, она вызвала такое отвращение, что каждый известный номер этого журнала был изъят из газетных киосков.

Брайан бегло просматривал другие журналы, шелушащиеся и пожелтевшие от времени.

– Кто такой Филлип Говард? – с любопытством пробормотал он.

– Автор нескольких коротких рассказов, которые могли бы порадовать души По и Бирса, – заявил я. – «Дом червя», вероятно, самый известный: по крайней мере один молодой читатель, студент из Университета Среднего Запада, как я считаю, сошел с ума из-за этого. Еще одна его история – находится в журнале, который ты смотришь: «Осквернители», так она называется; я помню статью в «Партриджвилль Газетт», где говорится, что журнал получил не менее трехсот писем возмущенного негодования, когда они опубликовали эту историю.

– Не знал, что у дяди были такие болезненные вкусы в литературе, – удивился он. Затем, подняв глаза:

– Что там у тебя еще есть?

– Оригинальные манускрипты, – прошептал я почти почтительно. – Я не думаю, что ты когда-нибудь слышал об этом ужасном молодом гении, Роберте Блейке? Я полагаю, нет; ну, он умер только в прошлом году, в конце концов… но слухи до сих пор крутятся вокруг его историй.

Я смотрел на исписанные аккуратным почерком страницы, носящие такие названия – «Шаггаи», «Гурман со звезд», «Лестница в склепе», «Роющие у корней» и «В долине Пнат».

– Когда-нибудь они должны быть опубликованы, чтобы все могли прочитать их, – пробормотал я, жадно просматривая бумаги.

Но Брайан изучал эту кипу бумаг в недоумении.

– Если они такие редкие и ценные, зачем скрывать их за другим рядом книг? – спросил он почти с вызовом. – Я всегда думал, что коллекционерам нравиться хвастаться своими сокровищами – так почему?

Я взглянул на него.

– Не знаю, – честно сказал я.

Мы отправились завтракать в небольшой ресторанчик и закупили кое-какие продукты на обед, так как коммунальные услуги здесь не предоставлялись, и гораздо приятнее было бы приготовить что-нибудь самим, чем снова выйти под дождь. Мы провели остаток дня, каталогизируя мебель и картины; я не очень разбираюсь в антиквариате, но для меня все выглядело очень ценным. Немного удачи и каждый из нас уйдет отсюда с большой суммой денег. Другое дело – реальная стоимость дома дяди Хирама; то, что город прозябает в упадке, а так же близость дома к Полю Хаббла – может привести к снижению стоимости при продаже.

Я размышлял над этими вещами, пока ходил среди антикварных коллекций моего дяди, когда меня настиг испуганный крик Брайана.

– Что происходит? – потребовал я, присоединившись к нему в библиотеке. – Ты едва не довел меня до сердечного приступа…

Затем я замолчал. Брайан взволнованно улыбался мне, стоя рядом с дверным проемом в книжных полках.

– Секретная комната! – воскликнул он, глаза его заблестели мальчишечьим восторгом. – Я искал за полками, чтобы посмотреть, есть ли еще какие-нибудь скрытые книги, и, должно быть, как-то активировал этот механизм. Я сам напугался до смерти! Посмотрим…

Я заглянул поверх его плеча в узкую, маленькую, тесную, душную комнатку, открывшуюся взгляду, когда один из книжных шкафов качнулся в сторону, как дверь. Внутри тайной комнаты было так темно, что сначала все, что я мог видеть, было огромным куском древней мебели из дуба. Мне потребовалось несколько минут, чтобы определить это.

– Мой бог! Это адумбри; выглядит подлинным, – выдохнул я.

– Что…

– Вид средневекового книжного шкафа. Монахи в старых монастырях использовали их, чтобы складывать плашмя книги, которые были слишком большими, чтобы стоять на ребре, – рассеянно сказал я.

– Похоже, они оставили несколько из них здесь, – заметил он. Ибо здесь находился целый ряд огромных томов – книги, обернутые в пергамент, сморщенный и пожелтевший от времени, или в шелушащуюся черную кожу. Я достал один, скривив лицо от запаха древней плесени и распада, который возник, едва я коснулся книги.

В следующее мгновение страшная догадка возникла у меня. Я держал в своих руках елизаветинский фолиант невероятного возраста, манускрипт, написанный неразборчивым почерком на толстых листах превосходного пергамента. И титульная страница носила надпись: «Аль-Азиф, Книга араба, названная «Некрономикон», Абдула Альхазреда, переведенная на новый английский мной, мастером Джоном Ди, Мортлейк, Доктор искусств».

Даже Брайан не мог не находиться под впечатлением от этого открытия, несомненно помня, что я называл «Некрономикон» «одной из самых редких книг в мире», как оно и было. Она стоила, я полагаю, тысячи… даже больше, если она действительно была тем, чем казалась. То есть я не являюсь экспертом в елизаветинском или якобинском почерке, но огромные страницы фолианта выглядели достаточно старыми, чтобы быть написанными рукой доктора Ди. 

Может ли эта книга быть оригинальной рукописью?

– Вот еще один, – задумчиво пробормотал Брайан. – «Livre d’Ivon»…

– …«Книга Эйбона», – сказал я с изумлением и взглянул на нее – древний манускрипт в переплете был потрепан и находился в удручающем состоянии, его страницы были порчены водой и покрыты разводами плесени. Но до сих пор еще давно устаревший нормандский французский казался достаточно разборчивым… к тому же, каллиграфия почерка выглядела достаточно старой, чтобы принадлежать руке Гаспара дю Норда…

Постепенно шоковое состояние отступило. Ошеломленный ум больше просто не мог терпеть. На полках были и другие книги, но мы не смотрели на них. Свет из открытой двери раскрыл каббалистические узоры, прорисованные мелом на полу, любопытные и как ни странно непристойные инструменты из латуни, меди или стали сверкали на самой верхней полке; воздух был наполнен ароматами распада и разложения, спертый и совершенно испорченный. Неожиданно я почувствовал боль в животе: теперь я знал, или подумал, что знал, почему дядя Хирам разорвал отношения со своей семьей.

Это было не его желание, а их. Уинфилды имели очень древние корни; слухи и шепоты об отвратительном ведьмовском культе, выжившем в нашем проклятом уголке Новой Англии, говорили о них, смешанные со слухами о некоторых волнующих и тревожных делах в Аркхеме, Иннсмуте и Данвиче.

Уинфилды бросили дядю Хирама из-за того, что он занимался ритуалами и эти знания были слишком отвратительными, слишком кощунственными, чтобы терпеть их.

И я Уинфилд…

Не сказав ни слова, мы покинули секретную комнату вместе, как будто подчинившись одному и тому же порыву. И мы оставили секретную дверь приоткрытой.

VI

Мы решили посвятить отдыху этот холодный, дождливый день; и мы не обсуждали то, что обнаружили. Брайан был слишком здравомыслящим, слишком по юношески здоровым и нормальным, чтобы читать странные старые тексты и запятнанную литературу, в которую я углубился глубже, чем хотелось бы. Но он чувствовал зло, которое таилось на страницах этих отвратительных старых книг, и которое злорадствовало с ухмыляющегося клыкастого лица на той ужасной картине, и которое веяло вокруг темного старого дома, поднимаясь из погребальной ямы, которую люди с ужасом называли Поле Хаббла.

Позже, почувствовав голод и странно желая хоть какого-нибудь человеческого общения, мы отправились сквозь холодный дождь в небольшой ресторанчик на набережной. Раньше он был пуст, за исключением маленькой девочки за прилавком, и толстого повара, жующего огрызок мертвой сигары, склонившегося над мармитом (3). Но теперь он был наполовину полон, и я еще подумал, что местные жители странно посмотрели на нас, когда мы вошли и сели за стол рядом с грязным и жирным окном. Они представляли собой беспутную массу, мужчины с небритыми щеками и хитрыми глазами, одетые в грязные комбинезоны и фланелевые рубашки. Мы не обратили на них никакого внимания, но мне показалось, что мы стали более привлекательным объектом внимания или негодования, чем должны были, даже принимая во внимание понятие «городской незнакомец», которое возникло в уединенных, разлагающихся болотах, таких как Дарнам-Бич.

Жующая официантка наклонилась над прилавком и сказала что-то одному из местных жителей. Я не смог разобрать ее слов, что-то о «старой усадьбе Стокели» и «Поле Хаббла», а тот пробурчал в ответ что-то похожее на «проклятая дерзость, прийти сюда».

– Мерзавцы, пусть возвращаются туда, откуда пришли, – пробормотал другой. Третий лишь угрюмо кивнул в ответ.

– Теперь все начнется снова, держу пари! – прорычал он.

На нас обратилось еще больше неодобрительных, даже скорее угрожающих, взглядов. Брайан тоже это заметил.

– Мы, кажется, явно непопулярны здесь, Уин, – заметил он. Я быстро кивнул.

– Действительно. Давай заканчивать и убираться отсюда, пока не возникли проблемы.

– Хорошая идея, – согласился он. Мы ушли и поехали обратно сквозь холодный дождь, почти не говоря, каждый занятый своими мыслями.

В тот вечер Брайан просматривал одну из старых книг, а я пытался сосредоточиться на каталогизации содержимого дома. Мой разум казался совершенно неспособным сосредоточиться на деле, будучи встревоженным.

– Я нашел кое-что странное, Уин, – заговорил Брайан. Что-то в его тоне заставило меня резко подняться.

– Что ты читаешь?

– «Некрономикон»… послушай это! Хм, посмотрим – вот здесь: «…и Ми-Го, которые являются миньонами Его Единоутробного брата, лорда Хастура, спускаются, но редко к…», нет, немного дальше: «… и более того со своими страшными Йуггами, которые являются слугами Зот-Оммога и Его Брата, Йтхогты, и во главе которых стоит Убб, Отец Червей, они выползают, но редко из своих влажных и зловонных нор под полями, где они создали свое отвратительное логово» – возможно «Статуэтка Понапе», которая так пагубно влияла на людей, является предполагаемым образом Зот-Оммога?

Я почувствовал предчувствие беды.

– Это все. Или есть еще?

– Достаточно. Послушай это: «Но все одинаково подобны, да, и «Ночные призраки», которые служат Ньярлатотепу, ведомые своим лидером – Йеггхой Безликим, дхолы с Йаддита и Нуг-Сот, служащие Могущественной Матери», – я пропущу страницу: «они мучаются и дрожат в оковах Старшего Знака, который связывает их Хозяев, и они стремятся всегда делать То, что должно освободить их, вплоть до принесения Алой Жертвы. И из-за этой жуткой Причины они много раз соблазняли и покупали сердца и души смертных людей, выбирая хрупкие и тщеславные, продажные или жадные, и таким образом легко подчиняемые жаждой знаний, вожделением золота или безумием власти, которое является самым постыдным и самым страшным людским грехом…»
Мы смотрели друг на друга мгновение. Затем я встал и перешел туда, где сидел мой кузен, и взглянул на страницу через его плечо.

Я прочел: «Таким людям, как я уже сказал, они нашептывали по ночам и подчиняли их себе обещаниями, которые чаще всего не выполнялись. Они нуждаются в людях, и эта нужда сравнима с великой жаждой: ведь только рука смертного может сместить Старший Знак и рассеять могущественные чары, нанесенные на тюрьмы Древних Старшими Богами…»

– Посмотри на следующий отрывок, – сказал он слабым, беспокойным тоном.
Я прочитал: «В частности, это те из миньонов, которые обитают в ядовитых глубинах под земной корой, которые заманивают людей в услужение благодаря обещаниям богатств, потому что вся руда и сокровища мира принадлежат им, да, золотые копи и огромные кучи бесценных драгоценных камней. Из которых Йуггов, которых книжники называют «Червями Земли», безусловно, следует больше всего опасаться, поскольку сказано, что существует много богатых и состоятельных людей, поднявшихся над миром, тайна богатств которых находится в проклятом сокровище, поднятом на поверхность огромными и отвратительными, белыми и слизкими Йуггами, таким образом, купившими их для своего Дела, ради полного и ужасного предательства человечества и угрозы самой Земле».

Лицо Брайана вытянулось, в его глазах появилась страшная догадка.

– Помнишь, мы задавались вопросом, откуда взялось состояние дяди Хирама, – прошептал он.

Я вздрогнул от его взгляда.

– Что ты хочешь сказать? – протестующе воскликнул я. – Это абсолютно безумие – сумасшествие!

– Разве? Помнишь тот странный термин «Алая жертва»… и все те тела на Поле Хаббла…?

– Что ты… пытаешься сказать? – я пытался усмехнуться, но мой голос дрожал, и я знал, что Брайан может прочитать сомнения в моих глазах.

– Поле Хаббла, – мрачно пробормотал он, – Убб, Отец Червей… Черви Земли… те, что обитают в вонючих глубинах под земной корой, которые привлекают людей к служению через обещание богатства… Поле Хаббла… Э-чок-тах, «Место червей»…

– …Поле Убба, – ахнул я. Он мрачно кивнул.

– Пойдем, – коротко сказал Брайан, поднимаясь и направляясь в тайную комнату. Я остановился на мгновение лишь для того, чтобы схватить свой электрический фонарик. Затем я последовал за ним в Неизвестность….

VII

Свет моего факела осветил оштукатуренные стены тесной, душной маленькой комнаты, отбрасывая огромные жуткие тени. Брайан провел руками по стенам, словно искал что-то. Я спросил его немного приглушенным голосом, что именно он ищет. Он слегка покачал головой.

– Проклятие, если я знаю, – признался он. – Еще одну секретную панель, я думаю, возможно ведущую в другую скрытую комнату за пределами этой.
По моему предложению мы оттащили огромный средневековый шкаф от стены. Как единственный предмет мебели в тайной комнате, он мог скрывать еще одну дверь, если эта дверь существовала.

И она была…

Ищущие пальцы Брайана случайно нажали на кнопку, установленную в штукатурку. Некий механизм, укрытый в стене, протестующе затрещал. 

Появилось черное отверстие. Я осветил проход, и мы увидели грубо высеченные каменные ступени, спускающиеся во тьму.

– Это оно! – Брайан торжествующе вздохнул.

– Ты сумасшедший, – сказал я. – Она, скорее всего, ведет в подвал.

– Это Южная Калифорния, – напомнил он мне. – В домах здесь нет подсобных помещений или подвалов, как на востоке. Просто водонагреватели в задней части… пойдем! И держи этот свет ровно.

Заклинив раздвижную панель с помощью одного из латунных предметов с верхней полки шкафа, мы начали спускаться по ступенькам, Брайан шел впереди.

Каменная лестница убегала в глубины по спирали; снизу потянул воздух, наполненный зловонием плесени, гниения и распада, со сладковатыми нотками сырой почвы. И среди всей этой вони странным был примешивающийся соленый запах моря.

– Мой бог! Там! Посмотри…

На ступенях, покрытых лишайниками, прямо перед нами драгоценные камни мерцали и переливались в свете факела. Некоторые из них были огранены и установлены в старинном золоте или серебре, другие были грубыми – не отшлифованными кристаллами. Среди драгоценных камней были видны куски золотой и серебряной руды, а также образцы драгоценных металлов. На ступенях лежало множество монет: я наклонился, поднял одну из них и осмотрел, всматриваясь с ужасной догадкой в благородные испанские профили древних королей.

– Неудивительно, что он был таким богатым, черт возьми! – вздохнул Брайан, и его глаза сверкнули в тусклом свете факела. – Неудивительно, что они так легко купили его услуги… мой Бог! Алая жертва!

– У нас до сих пор нет никаких реальных доказательств, – запротестовал я. Но мои слова звучали фальшиво, даже до моих ушей.

– Здесь все доказательства, в которых я нуждаюсь, – буркнул Брайан, топнув ногой по поверхности покрытой плесени ступеньки. Драгоценные камни и монеты со звоном раскатились. И мне показалось, что что-то шевельнулось во тьме внизу, перед которой мы стояли.

– Пойдем, давайте осмотрим все здесь.

Не дожидаясь, когда я последую за ним, он безрассудно начал дальше спускаться вниз по лестнице, рубины и сапфиры хрустели и скрипели под его ногами. Пока я стоял, не решаясь двинуться с места, он исчез за поворотом.
Затем я услышал, как он закричал в гневе:

– Здесь кто-то есть, Уин! Ты оставайся на месте…

Затем был момент мертвой тишины. Зловоние стало неодолимым, отвратительным. Что-то огромное, мокрое и сверкающее белым поднялось во мраке, где я замер в нерешительности.

Затем Брайан закричал… это был неистовый крик бесконечного ужаса, я никогда раньше не слышал, чтобы подобный вопль срывался с человеческих губ и надеюсь и молюсь, что никогда больше не услышу. Крик, подобный этому, мог легко разорвать и разодрать горло человека…

Выкрикнув его имя, я начал спускаться, спотыкаясь и почти падая на ступеньки, оскальзываясь в мерзкой слизи, которая покрывала камни.
Я добрался до нижней ступеньки, но Брайана там не было. Ничего не было видно, никаких боковых проходов, никаких дверных проемов: ничего.

Но извивающаяся каменная лестница не закончилась, она исчезла в черном омуте слизкой жидкой грязи, которая полностью заполняла нижнюю часть лестничной клетки. Что-то умерло во мне, когда я осветил светом своего факела этот черный бассейн. Взволнованная рябь, которая расползалась от края до края бассейна, словно что-то тяжелое только что упало…

Упало или было утащено.

Я привез с собой старые книги. У меня было – вот именно – твердое намерение передать их в подходящую научную коллекцию; я, скорее всего, пожертвую их в Санборн Институт Тихоокеанских Древностей, в котором уже есть переданные Копеландом «Unaussprechlichen Kulten» и «Таблички Занту». По какой-то причине я задержался здесь; но я не думаю, что вернусь к месту работы в Мискатонике. В конце концов, с богатством, оставшимся мне в наследство от дяди Хирама, мне больше не нужно зарабатывать на жизнь, и я могу потворствовать своим прихотям.

Каждую ночь, когда я нахожусь на грани сна, раздаются голоса – они шепчут, шепчут. Богатство и власть и запретное знание обещают они мне снова и снова… теперь, когда я уже совершил «Алую жертву», я могу наслаждаться плодами этого жертвоприношения.

Напрасно я возражаю против того, что это не я бросил, толкнул или отправил Брайана в этот ужасный бассейн черной, липкой грязи на дне секретной лестницы. О лестнице я ничего не сказал полиции.

Но голоса говорят, что это не имеет значения: «Алая жертва» принесена. И это нужно сделать снова, и снова, и снова.

Это было тем, что неотесанный рабочий в столовой предсказал как: «Теперь все начнется снова?» Может быть. Судя по сотням трупов, которые власти нашли захороненными в Поле Хаббла, это происходит уже очень давно.

О, они слишком хорошо знают, как легко соблазнить слабых и могущих ошибаться людей, проклясть их!

Голоса шепчут мне, как можно использовать «Знак Кофа», который выведет меня за пределы Врат Снов, где «Ночные призраки», гули и гхасты Зина ждут меня; оттуда огромные крылатые Бякхи, которые служат Хастуру в темных пространствах между звездами, ожидающие моего прихода, вылетят к темной звезде среди Гиад, к Каркозе, что стоит на мрачных берегах озера Хали, к самому подножию Старшего Трона, где Король в Желтом – а так же Он, Йхтилл Вечный – получит мой обет, и где я получу предпоследнюю награду за свое служение, и мельком увижу То, что скрыто за Бледной Маской… скоро… скоро…
Я много читал «Некрономикон» в эти пустые дни, ожидая прихода ночи и звуков голосов.

Я думаю, что скоро вернусь в дом дяди Хирама в Дарнем-Бич. В конце концов, теперь он принадлежит мне.

Он тоже является частью наследия Уинфилда.

Перевод: Роман Дремичев

Примечание:

  1. Коттон Мэзер (англ. Cotton Mather; 12 февраля 1663 – 13 февраля 1728) – американский проповедник, биолог и медик, плодовитый писатель, публицист, эссеист, оказавший значительное влияние на американскую политическую мысль XVIII века, а также на американскую литературу.
  2. Бенефициар (от франц. benefice — выгода, прибыль или лат. beneficium — благодеяние) – это Выгодоприобретатель, то есть получатель денежного платежа, доходов, прибыли и других преимуществ и выгод согласно долговому документу или договору.
  3. Марми;т (фр. marmite – кастрюля, котелок) – емкость прямоугольной, овальной или круглой формы с крышкой, изготовленная из алюминия или нержавеющей стали, предназначенная для хранения продуктов, полуфабрикатов и готовой пищи, а также из нержавеющей стали или серебра — для приготовления и/или сохранения пищи в подогретом виде.
LOVECRAFTIAN
LOVECRAFTIAN
lovecraftian.ru

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.

Похожие Статьи