Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
lin karter uzhas v muzee - Лин Картер: Ужас в Галерее

Лин Картер: Ужас в Галерее

Lin Carter

The Horror In The Gallery (Zoth-Ommogh) 

Следующий документ является частью файла полиции округа Сантьяго G029-02 о совершенном убийстве. Он был записан государственным стенографистом Р. А. Уоллисом по устным показаниям, добровольно предоставленным под присягой во второй половине дня 29 марта 1929 года. Шериф Гомер Тейт Уоткинс был офицером допроса; патрульный Уилбур Дж. Барлоу был свидетелем. Файл находился в разделе «Открытые» около шести месяцев после указанной даты, и с тех пор был перемещен в раздел «Неразрешенные» в здании окружного суда по уголовным делам, Сантьяго, штат Калифорния. Мы благодарны Офису Общественного Обвинителя правительства штата за разрешение включить сюда ранее неопубликованные показания. 

Предварительная записка, приложенная к документу 2, дела об убийстве G029-02: показания, представленные здесь как Документ 2, были записаны государственным стенографистом Р. А. Уоллисом из устных свидетельств, добровольно предоставленных под присягой во второй половине дня 29 марта 1929 года. Шериф Гомер Тейт Уоткинс был офицером допроса; патрульный Уилбур Дж. Барлоу – свидетелем. Этот файл должен храниться в разделе «Открытые» в течение шести (6) месяцев после указанной даты, а затем перенесен в раздел «Неразрешенные» в здании окружного суда округа Сантьяго, Калифорния. 

Показания Артура Уилкокса Ходжкинса, 1929 

Что касается убийства ночного сторожа Эмилиано Гонсалеса, я ничего не знаю, потому что я не был свидетелем этого преступления. Но что касается смерти неизвестного злоумышленника, который, по-видимому, принадлежал к какой-то полинезийской или монголоидной смешанной расе, мне есть что сказать, потому что я видел, как это произошло. Но мало тому, что я открою вам, вы сможете поверить, я боюсь. Это все, что я могу сделать для того, чтобы поверить в это самому, при том, что я видел все своими собственными глазами. 

Шериф Уоткинс проинформировал меня о моем праве хранить молчание или вызвать адвоката по своему выбору, когда я давал эти показания, но я решил рассказать все, что знаю об этих двух смертельных случаях и пожаре, охватившем Южную галерею, даже если это признание под присягой позже будет использовано в качестве доказательства против меня. Поскольку я невиновен во всех преступлениях, кроме преступлений по невежеству, мне нечего бояться. 

Меня зовут Артур Уилкокс Ходжкинс. Мне 29 лет, и я живу на Миссион-стрит 34 в этом городе. Последние четыре года я работал в Санборнском институте тихоокеанских древностей, сначала в качестве библиотекаря, а затем в качестве помощника куратора коллекции рукописей Института. Моим непосредственным руководителем был доктор Генри Стивенсон Блейн; когда он неожиданно заболел, около семи месяцев назад, директора Института попросили меня исполнить роль временного куратора рукописей до тех пор, пока доктор Блейн не будет достаточно здоров, чтобы вернуться к своим законным обязанностям. 

Поскольку все, что я собираюсь раскрыть сейчас, связано с несчастным заболеванием доктора Блейна, а также с некоторыми событиями, которые предшествовали и последовали за этим заболеванием, я должен начать свой рассказ с того, что вам, офицеры, может показаться неуместным материалом. Мне жаль, что придется так много времени уделить этому, но крайне важно, чтобы вы позволили мне рассказать мою историю по-своему. 

I

Для любого, кто знал его так же хорошо, как я, или кто работал рядом с ним день за днем, было печально очевидно, что нервный срыв доктора Блейна надвигался в течение некоторого времени. Его черты лица, обычно спокойные, становились все более бледными и изможденными, как будто он страдал от сильного напряжения и нагрузок в течение нескольких месяцев, непосредственно предшествовавших его умственному краху. Изменения были наиболее заметны в его манере, которая обычно была гениальной и приветливой; но все больше и больше он казался отвлеченным, невнимательным к своей работе, не осознавал своего окружения. Много раз я сталкивался с ним, размышляя над коричневой манильской папкой с документами, которую он недавно начал хранить; он никогда не показывал мне содержимое этой папки, но на вкладке было написано чернилами «Заметки Копеланда / Цикл Ксотических Легенд». Лишь намного позже я понял, о чем говорила эта надпись. 

Всякий раз, когда мне приходилось прерывать его изучение этого конкретного файла, он начинал виновато смотреть на меня с чем-то, напоминающим подозрение, а иногда он внезапно спрашивал, что я здесь делаю. Затем он поспешно убирал файл обратно в нижний ящик своего стола – ящик, который он всегда держал запертым. 

Как я уже сказал, у меня не было никаких сомнений в том, что доктор Блейн страдал от огромного нервного напряжения из-за совершенно неизвестных мне причин. Но только в ту ужасную августовскую ночь я понял, насколько серьезным было его болезненное состояние. Каждый раз, когда я справлялся о его здоровье, он оставлял этот вопрос в стороне с некоторым, казалось бы, случайным замечанием о том, что он «плохо спит» или «много размышлял в эти дни». Время от времени он жаловался на плохие сны. Поскольку его состояние быстро ухудшалось, он действительно проявлял признаки бессонницы – дрожащие руки, бледное лицо, покрасневшие глаза и неспособность сосредоточиться на чем-либо. 

Затем в 3 часа утра 4 августа 1928 года он был помещен в психиатрическую больницу Милосердия в состоянии шока, напоминающего кататонию. Доктор Робинсон Дамблер, врач, ответственный за его лечение, сказал, что он, похоже, находился в состоянии полного нервного срыва. Он, казалось, утратил силу связной речи, повторяя снова и снова бессмысленные и необычайно звериные звуки: «Йугг… Йугг… Йугг…». Он сопротивлялся любой попытке общения, и в течение следующих двух месяцев или около того его приходилось постоянно сдерживать, так как он предпринял несколько яростных попыток самоубийства. В начале октября его отправили в Санаторий Данхилл, где его лечил известный доктор Харрингтон Дж. Колби, выдающийся специалист по нервным расстройствам подобного типа. 

Мне хотелось бы выразить, что я был шокирован и испуган новостями о его нервном срыве. Я глубоко восхищался и уважал доктора Блейна как выдающегося ученого и исследователя с большой репутацией в своей области. Более того, я считал его своим другом, несмотря на значительные различия в нашем возрасте. 

По просьбе директоров я взял на себя временное кураторство и в течение нескольких месяцев был слишком погружен в работу с моим двойным бременем работы, чтобы отслеживать его состояние. Я должен признать, что в течение нескольких недель, непосредственно предшествовавших его срыву, доктор Блейн пренебрегал своими обязанностями, и наши файлы находились в наиболее неряшливом состоянии. Мы занимались каталогизацией предметов переданных по завещанию Копеланда, с нетерпением ожидая публичного показа художественных ценностей, завещанных нам в последнее время. Директора срочно хотели выставить коллекцию Копеланда на выставке Центрально Тихоокеанских и Полинезийских древностей в сезоне 1928 года, и Южная Галерея была очищена с этой целью; но это оказалось просто невозможным из-за пренебрежительного отношения доктора Блейна к своим обязанностям во время последней фазы его болезни. Задача завершения предварительной каталогизации перешла ко мне. 

Полагаю, я должен объяснить вам, офицеры, что завещанное Копеландом было самым большим и самым важным приобретением, которое когда-либо получал Институт Санборн с тех пор, как был впервые создан для размещения самой большой коллекции Карлтона Санборна. Профессор Копеланд, который умер в 1926 году, был самым выдающимся археологом в области предыстории Тихого океана, и плоды его долгой и замечательной карьеры заключались в уникальной коллекции предметов, собранной им за полвека полевых исследований. Она состояла из нескольких чемоданов, заполненных несортированными бумагами, корреспонденцией, статьями, вырезанными из научных журналов, различными заметками и частными журналами, а также несколькими частично полными рукописями, в том числе одной рукописной книгой. Сами артефакты занимали множество упаковочных ящиков и варьировались от примеров тапа-ткани с острова Тонга до идолов и каменных изображений, некоторые из которых имели значительные размеры и вес. Работа по сортировке, идентификации, маркировке и классификации этого огромного разнообразия предметов заняла меня на несколько месяцев. 

Наиболее озадачившая меня вещь во всей коллекции, однако, оставалась не классифицируемой и упорно сопротивлялась любым попыткам определить как характер ее стиля, так и период ее изготовления. Этот исключительный артефакт, по общему мнению, был поднят из глубин моря у Понапе в 1909 году местным ныряльщиком. Он получил значительную известность в популярной прессе как «Статуэтка Понапе», потому что каким-то образом был тесно связан с крахом доктора Блейна. В новостях рассказывалось, как он бредил о том, что артефакт должен быть уничтожен, когда его взяли под стражу в ночь на 3 августа; дотошные журналисты выкопали клеветнический рассказ о профессоре Копеланде, его первооткрывателе, и еще раз повторили сенсационные истории о том, как он умер болтливым маньяком в психиатрической клинике в Сан-Франциско. Эти специалисты «желтой прессы» даже имели смелость притянуть неподходящее состояние бедного доктора Блейна в свои воскресные страшилки. Я припоминаю заголовок одной из них, «Статуэтка Понапе требует Вторую жертву», которая возмутила и вызвала отвращение во мне. 

После этого не имело значения хранить все в секрете. Журналисты придумали нелепую историю о таинственном происхождении статуэтки, добавив элементы, заимствованные из новостных сюжетов «Проклятия короля Тута», которые заполнили колонки менее авторитетной прессы после открытия гробницы фараона Тут-анх-аммона всего за пять лет до этого. Возможно, вы помните тот день, когда пресса билась в истерике после того, как лорд Карнарвон и Говард Картер открыли погребальную камеру в 1923 году, после чего последовала серия загадочных смертей нескольких членов экспедиции, в том числе самого лорда Карнарвона, который умер две недели спустя. Отголоски этой сенсационной истории почти сошли на нет, когда срыв доктора Блейна стал достойным освещения в печати; и газетчики с восхищением проводили зловещие параллели между проклятием гробницы фараона, которое, как считали некоторые, привело к преждевременной смерти многих людей, и проклятием загадочной древности с Понапе, которое, по слухам, довело двух выдающихся ученых до безумия. 

Жалкие статейки продолжали появляться в публичной прессе, к большому сожалению всех, кто был связан с Институтом. 

Время от времени мы получали известие от руководителей клиники о прогрессе доктора Блейна. К середине января 1929 года он начал положительно реагировать на режим лечения доктора Колби, и к первому марта мы были рады узнать, что он способен говорить последовательно и узнавать окружающих его людей, хотя эти интервалы просветления были кратковременными. 

3 марта мне позвонил доктор Колби, который сообщил, что мой друг снова временно стал самим собой, хотя нельзя было предсказать, как долго продлится интервенция здравомыслия. Доктор Блейн просил вызвать меня срочно, он был очень взволнован, и поэтому в санатории посчитали, что было бы благотворно, если бы я навестил его, тогда его волнение могло быть ослаблено, а его разум не отягощен какими-либо материями, которые он отчаянно хотел открыть мне. Я ответил, что приеду немедленно. 

Я двигался через холмы, следуя по извилистой дороге, уже следующим утром. Прибыв в санаторий около десяти часов, я сразу направился к Харрингтону Колби. Он был высокий, подтянутый мужчина лет сорока, общался в манере вежливой и властной. Он предостерег меня от того, чтобы я говорил что-нибудь, что могло бы расстроить доктора Блейна, посоветовав мне просто согласиться сделать то, что он от меня хочет. Затем он привел меня в залитую солнечным светом приятную палату, которая смотрела на холмистую местность, и оставил меня одного с доктором Блейном. 

Все, что я мог сделать, это поприветствовать доктора Блейна в непринужденной манере. Похоже, что он постарел на десять лет за шесть месяцев, прошедших с его срыва. Волосы его, которые были цветом как серое железо, теперь были серебристо белыми; он потерял сорок или пятьдесят фунтов, его лицо было изможденным и покрыто морщинами, его некогда крепкая фигура странно и ужасно сморщилась, когда он присел на стул, его дрожащие пальцы походили на бледные, высохшие когти. 

Он поднял взгляд, и его голос дрожал, когда он приветствовал меня. 
– Ходжкинс? Это ты?.. ты выглядишь так по-другому, я… слушай меня, Ходжкинс… Я должен знать… статуэтка Понапе уже выставлена на всеобщее обозрение? Господи, скажи, что нет! 

Я тихо успокоил его, сказав, что надеюсь, что он чувствует себя лучше, и заверил его, что артефакт еще не выставлен в Южной галерее. 
– Слава Богу за это! – он прошептал слабым, дрожащим голосом; затем, сжав мою руку с невероятной силой, он уставился на меня. Тень какого-то неописуемого ужаса наполнила эти прекрасные глаза холодным страхом. 

– Статуэтка никогда не должна быть показана людям, Ходжкинс… никогда, понимаешь?… Она должна быть уничтожена, если разум человека хочет выжить… но ты должен быть чрезвычайно осторожен, когда решишься совершить это… в сущности статуэтки заперта ужасная сила… сила, которую мы не смеем высвободить, слышишь меня, мальчик! В «Некрономиконе» есть секрет… ты должен найти копию «Некрономикона»… попробуй в библиотеке Мискатоникского университета в Аркхеме, штат Массачусетс… у них есть копия испанского издания… Ходжкинс, в нижнем ящике моего стола ты найдешь мой файл заметок о цикле Ксотических Легенд… ящик заперт, но ключ к нему в маленькой коробочке из тикового дерева из Новой Гвинеи на полке рядом с окном, где я храню лавовые фигурки из гробницы с острова Пасхи… внимательно прочитай документ, прежде чем делать что-либо еще! Обещай, что будешь следовать моим инструкциям к письму, мой мальчик… пока ты не усвоишь все данные в моем файле, мало что из этого будет иметь какой-то смысл для тебя… так обещай! 

Само собой, что я абсолютно ничего не понял, но он был настолько жалок, что я поклялся сделать все возможное, чтобы следовать его указаниям. Это было наименьшее, что я мог сделать, и мои слова, казалось, успокоили его. Он стал спокойнее, и большая часть напряжения оставила его черты. Мы немного поболтали по общим вопросам, касающимся института; вскоре после этого доктор Колби вошел в палату и сообщил мне, что у его пациента было достаточно волнения на сегодня. Я покинул клинику через несколько минут после того, как получил от врача обещание информировать меня о ходе лечения. 

II

Время после полудня я провел в Институте, занимаясь решением нескольких последних вопросов, касающихся предстоящей выставки коллекции Копеланда. Я не вспоминал о срочном и настойчивом требовании доктора Блейна, чтобы я изучил материалы в его личном деле, почти весь день; но перед самым уходом вспомнил его слова и собственное обещание, нашел ключ там, где он его спрятал, открыл ящик и вынул файл. 

В тот же вечер после ужина я расположился в мягком кресле в своей квартире и начал просматривать толстую папку. Она была наполнена разнородным материалом, машинописными и рукописными заметками, списками и конспектами, пачками газетных вырезок, длинными выдержками из научных трудов, в большей степени незнакомых мне, и различными предметами личной переписки, все они были собраны без малейшего подобия метода или порядка. Я понял, что мне понадобится много времени, чтобы разобраться со всем этим. Однако, перелистывая бумаги, я получил общее впечатление от сборника. Казалось, что профессор Копеланд начал это дело, потому что его паучий почерк был безошибочен. Он начал собирать газетные вырезки и писать свои заметки. Материал Копеланда сформировал основное ядро папки. Доктор Блейн, очевидно, проделал большую работу по организации, сопоставлению и расширению оригинального материала Копеланда, – его жирный, но аккуратный почерк был хорошо знаком мне, – что было видно по всей массе заметок, вырезок и рукописей в форме многочисленных аннотаций, резюме и глоссариев. В тот вечер я быстро просмотрел материал и более детально изучил его в течение следующих нескольких дней, так что я могу передать вам более точно общую картину его основного тезиса. 

Похоже, что профессор Копеланд отправился на остров Понапе в Каролинах в начале 1909 года, в поисках неуловимых источников о легендарной доисторической тихоокеанской цивилизации глубокой древности. Впервые он столкнулся со слухами об этой утраченной цивилизации несколькими годами ранее, проводя свое монументальное исследование «Полинезийская мифология с заметками о цикле легенд Ктулху» (1906). Собирая данные для этой великой научной работы, он был заинтригован частыми ссылками в местном фольклоре и литературе на «потерянную родину», которая давно исчезла под волнами. Старая «Песнь Вечности» Маори, величественная, но загадочная Самоанская «Песнь Творения», и подобные произведения изобилуют загадочными аллюзиями на таинственную потерянную землю, называемую по-разному «Ха-ва-ики» или «Мауи», название которой удивительно напоминает легендарное «Му». 

Понапе был наиболее вероятным местом для начальных исследований Копеланда о потерянной цивилизации; гористый остров с густыми джунглями, самый большой из островов в группе Каролин, давно известен своими таинственными и необъяснимыми разрушенными городами из голубого камня. Эти так похожие друг на друга мегалитические города, называемые «Нан-Матал» и «Металаним», впервые вызвали изумленное любопытство у европейских исследователей в 1826 году, когда они были обнаружены потерпевшим крушение ирландским моряком по имени О’Коннелл или О’Коннор. Прошло уже сто лет с тех пор, как первые европейцы увидели циклопические, базальтовые руины города из голубого камня, и мы пока не имеем верного ключа к загадке их происхождения. 

На Понапе Копеланд слышал перешептывания о некоторых любопытных обрядах, которые с незапамятных времен проводились среди местных жителей джунглей; они поклонялись «Водному Существу», которое они называли «Владыкой Бездны», и ходили слухи, что тайные ритуалы включали в себя человеческие жертвы. Копеланд был заинтригован тем, насколько тесно эти кровавые обряды были параллельны древнему семитскому поклонению филистимскому богу-рыбе Дагону, и он был еще более заинтригован, когда, расспрашивая местного «призрачного-доктора» о тайном культе, обнаружил, что туземцы Понапе знали все о Дагоне, которого они называли «предводителем Глубинных». Они поклонялись не Дагону, как доверился ему призрачный доктор, но гораздо более страшному и великому, чем Дагон, на самом деле великому сыну Того, кому служили Дагон и Глубинные. 

Копеланд узнал, что культ морского бога существовал в джунглях Понапе на протяжении бесчисленных веков, но только за последние месяцы сильно разросся. Фактором стало обнаружение нефритового идола, выловленного местным ныряльщиком из прибрежных вод в начале того же года. Колдуны культа морского бога признали идола очень похожим на своего бога, которого они назвали Сотхмогг. Теперь Копеланд знал, что он движется по следу чего-то очень интересного, поскольку он нашел следы зловещего, скрытного поклонения морскому богу-дьяволу с похожим именем по всему Тихому океану.

Обитатели островов Кука поклонялись ему как Затамаге, «богу рыбаков»; в Новой Каледонии его почитали под именем Хоммогах; на маркизских островах местные жители знали его как З’отомого, или Затамагва; в Новой Зеландии шаманы-маори знали его как Сотхамогху; туземцы в районе реки Сепик в Новой Гвинее называли его Жмог-йаа; и даже в южной части Китая выродившиеся местные культы поклонялись существу, называемому З`мог. 

По версии Копеланда, этот загадочный морской бог Понапе был не кто иной, как Зот-Оммог, «Обитатель глубин», один из трех сыновей Ктулху, которые были могущественными богами в древнем Му еще до того, как катаклизм уничтожил этот призрачный и первобытный континент в доисторические времена… Зот-Оммог, чье имя упоминается на запретных, запрещенных страницах некоторых невероятно древних книг, которые хранятся под замком и вооруженной охраной в горстке великих мировых библиотек. 

Так или иначе, Копеланд получил нефритовую статуэтку, которая в его записях упоминается как «Статуэтка Понапе». Когда он начал еще глубже вникать в огромную литературу этой неясной мифологии, он узнал о странных и ужасных вещах. В Кембридже он окунулся в ужасные страницы отвратительного «Некрономикона», странной и полу-мифической «библии» этой древней мифологии. Он также сделал еще одно открытие: таинственная рукопись или документ была обнаружена на Понапе еще в 1734 году, почти за столетие до того, как древние каменные города были впервые обнаружены. Эта книга, рукописный кодекс страшной древности, была найдена морским торговцем-янки, капитаном Абнером Эзекилем Хоагом, который привез ее в родной порт приписки Аркхем, штат Массачусетс, где она была переведена для него слугой-полукровкой. Кодекс, который стал известен как «Писание Понапе», теперь находится в Библиотеке Кестера в Салеме. 

Копеланд изучал это «Писание Понапе» в Салеме и изучал другие наводящие на страшные и жуткие размышления и скрытые от общественности книги в Кембридже и Мискатонике. Со временем он выпустил книгу своих исследований на Понапе. Она называется «Доисторический Тихий океан в свете Писания Понапе» (1911), и это был смертельный удар по его научной репутации. Но к тому времени он был глубоко погружен в свои исследования вековых, всемирных мифов, на которые он так странно наткнулся, и в «Ксотической папке» содержались его рабочие заметки на эту тему. 

Основная предпосылка этой мифологии заключалась в том, что ранние люди поклонялись пантеону или семейству божеств, которые спустились со звезд, когда Земля была молодой. Эти существа были по сути злыми и управляли человеком через страх, будучи скорее демонами, чем богами; самый распространенный термин для них – «Древние», и они даже не были антропоморфны. Они имели некоторое врожденное соответствие четырем стихиям – земле, воздуху, огню и воде: например, главное божество, крылатое чудовище с головой осьминога по имени Ктулху, было морским элементалом; его брат Хастур принадлежал к воздушной стихией; другой – Ктугха – к огненной стихии; и так далее. Они были известны как «Великие Древние», и подвластна им была вторая группа второстепенных сущностей, которую Копеланд назвал «Малыми Древними»; эта вторая группа состояла из существ, которые служили «Великим Древним» как лидеры своих миньонов или слуг. Например, миньоны Ктулху назывались «Глубинными» во главе с «Отцом Дагоном и Матерью Гидрой», а миньоны Ктугхи были так называемыми «Огненныесущества», лидер которых, Фтаггуа, обитает в мире называемом Ктинга; великому элементалу воздуха, Хастуру, служат «Внешние» под предводительством Н’гха-ктуна. Эти существа были отождествлены со знаменитыми «Отвратительными Ми-Го» из гималайского фольклора и легендой о Непальском Холме в записках доктора Блейна. 

Читая далее, я узнал, что эти боги или демоны скорее напоминали падших ангелов из ветхозаветных историй, они сражались и были побеждены превосходящим конкурирующим пантеоном под названием «Старшие боги», представители которого либо изгнали их к далеким звездам (как Ктугху на Фомальгаут и Хастура на Альдебаран) либо заключили в тюрьму в разных местах на земле.

Самого Ктулху они заперли в затонувшем каменном городе под названием Р’льех на дне Тихого океана; его сына Гхатанотоа они запечатали в горе на Му. Его второй сын, Йтхогта, был заключен в пропасти Йхе, одной из провинций Му, в то время как Зот-Оммог лежал скованный на дне океана у «острова священных каменных городов», который, по мнению Копеланда, к его собственному удовлетворению, и был островом Понапе. В этом месте указывалось, что Ктулху породил этих трех божков от женской сущности по имени Идх-йаа, которая обитает на или около «тусклой зеленой двойной звезды Ксот», за эоны до своего спуска на эту планету. Я предполагаю, что термин «цикл ксотических легенд» представляет сборный материал, имеющий отношение к Ктулху и его «отродьям». 

Что касается лидеров-близнецов этого восстания – Азатота, «Демона-Султана» и Уббо-Сатлы, «Нерожденного Источника», они были лишены разума Старшими Богами, которые вытолкнули Азатота за пределы физической вселенной в изначальный хаос, из которого он никогда не сможет вернуться, в то время как Уббо-Сатлу они навсегда заперли в подземном месте, называемом «серая бездна Й`куаа». 
Несколько факторов, касающихся этой учетной записи, заинтриговали меня сразу. Во-первых, эта мифология не имела ни малейшего сходства ни с одной из коренных тихоокеанских религий; на самом деле, чем больше я думал об этом, тем больше изгнанным или заключенным в тюрьму богам зла гораздо ближе соответствовала обычная индоевропейская мифология, чем тихоокеанские островные религии, что было довольно странно и любопытно. Заметки об изгнанном Хастуре и заключенным в тюрьму Ктулху и его отродьях сразу же напомнили мне о падшем архангеле Люцифере в «Ветхом Завете», о титане Прометее в греческих мифах и о скандинавских легендах о заключенном в плен Локи и его прикованных детях, волке Фенрире и гигантском змее Йормунганде. 

Естественно, благодаря простой схеме мифов в этом цикле ксотических легенд, я бы рассматривал всю структуру мифа как образец идей, заимствованных из более ранних легенд; но записи Копеланда были достаточно твердыми в том смысле, что мифология Ктулху предшествовала индоевропейским цивилизациям на целые геологические эпохи, что показалось мне совершенно невероятным. 

Кроме того, существовало внеземное происхождение «Великих Древних», которое представляло собой удивительно сложное понятие для зачатия примитивных островных культов. Представление о богах пантеона Ктулху как космических демонов с далеких звезд и планет, казалось подчерпнутым из научных романов Е. Е. Смита или Рэя Каммингса, которые заполняют страницы нового журнала мистера Гернсбака «Удивительные истории», дешевого периодического издания, которые я иногда приобретал в местном газетном киоске в течение последних двух лет, чтобы разнообразить свой досуг. 
Записки Копеланда, разобранные доктором Блейном, были сосредоточены главным образом на Ктулху и на его ксотических отродьях, в ущерб другим членам этого пантеона. Копеланд провел удивительно убедительные параллели между этим чудовищем с щупальцами, прикованным цепями в своем каменном городе на дне моря, и аморфным богом морских глубин, ужасным Коном, «Сотрясателем Земной тверди», почитаемым до-инкскими племенами Перу; а также отвратительным «Пожирателем», богом войны религии Куича, и божеством инков Хуилзилопочтли. Это было его мнение, повторяющееся снова и снова, что Ктулху был первоначальным монстром за этими «более поздними» мифическими существами – прототипом, из которого они постепенно эволюционировали, после распада империи первобытного Му, разрушенной в каком-то доисторическом катаклизме. Между прочим, это утверждение он подкрепил множеством научных данных, которые, по крайней мере, внешне были особенно впечатляющими. 

Еще один элемент, который сильно заинтриговал меня, заключался в том, что, несмотря на туманность этого культа, он, по-видимому, долгое время был объектом изучения ученых в разных частях мира. И в оригинальных записях Копеланда, и в дополнениях Блейна к ним упоминалось некоторое количество ученых авторитетов – фламандский колдун Людвиг Принн, немецкий ученый по имени фон Юнцт, американский профессор по имени доктор Лабан Шрусбери, титулованный европейский демонолог граф д’Эрлетт и многие другие. Научные исследования этих мифов Ктулху, казалось бы, осуществлялись по всему миру в течение нескольких столетий, но скрытно и тайно. И я не мог не задаться вопросом, почему этот предмет был окружен такой тайной. Самым странным из всех пунктов была книга, которой доктор Блейн придавал такое первостепенное значение во время нашей краткой встречи в клинике – «Некрономикон». Название, конечно, греческое, но сама книга, «Библия» культа Ктулху, судя по всему, была написана арабским писателем не менее одиннадцати столетий назад! 

Казалось, нет никаких реальных оснований ставить под сомнение крайнюю древность этого таинственного мифа, поскольку я нашел обширные документы с датами у некоторых из этих ученых в стандартных справочных работах. Но отсутствие открытого международного обсуждения этого мифа было совершенно непонятным; казалось, что веками существовал огромный заговор молчания о Ктулху, его сыновьях и братьях, а также их приспешниках и поклонниках. Я должен признать, что нашел эту мистическую тайну загадочной, тревожной и ужасно двусмысленной… 


Из всей этой массы материала одна часть, в частности, привлекла мое внимание. Это была пачка рукописи под заголовком «Статуэтка Понапе». 

Первая страница, написанная рукой Копеланда, состояла из данных, касающихся фигурки: объем, удельный вес, измерения и так далее. За этим следовали заметки Копеланда об иероглифической надписи, вырезанной в основании изображения, – надписи, которую он условно обозначил как «Тсат-йо» или «Р’льехский». Я никогда не слышал ни об одном из этих языков, или о том, чем они могли бы быть, но, очевидно, термин «Р’льехский» произошел от «Р’льех», который был названием затопленного каменного города, в котором Ктулху предположительно лежал в своей тюрьме. Копеланд предварительно определил статуэтку как изображение Зот-Оммога, «Обитателя глубин», одного из трех сыновей Ктулху; Копеланд отметил, что существо сковано цепями на дне моря в подводной пропасти у берегов Понапе. 

В этих фактах было что-то тревожное, наводящее на размышления в сопоставлении. Демон-бог со звезд, запечатанный в пропасти под водами Понапе… и образ той же божественности, поднятый местным ныряльщиком из тех же вод… 

Последствия совпадения были странно пугающими, настолько, что я почувствовал внезапное удивительное нежелание читать дальше эти документы той ночью. В любом случае, остальные статьи выглядели не очень привлекательно. Они состояли из длинных, бессмысленных отрывков из книг с дикими кошмарными названиями, таких как «Культы гулей», «Мистерии червя» и так далее. Некоторое внутреннее побуждение, некий неслышимый голос, казалось, почти заставлял меня читать дальше. Это было странное и довольно тревожное ощущение. 

Я вдруг понял, что очень хочу спать. Я едва мог держать глаза открытыми, и мое тело жаждало теплого, мягкого забвения сна. Я положил пачку рукописей под заголовком «Статуэтка Понапе» обратно в папку с остальными материалами и, пообещав продолжить мои исследования завтра, решил вернуться к этому позже днем. 
Мои сны в ту ночь были не из приятных. 

Я не тот человек, который обычно обращает внимание на сны, и редко после пробуждения могу вспомнить очертания или последовательность моих ночных видений, но в ту ночь одно изображение наполнило мои сны, сделав их отвратительными и оставшимися на удивление ужасно четкими в моей голове на следующее утро. 

Это было… лицо. Снова и снова сквозь падающие туманы моих грез это лицо смотрело на меня холодными и злыми глазами, внимательными и настороженными. 

Лицо не было даже отдаленно человеческим. Оно носило следы ужасных издевательств, порочного злорадства, бесчеловечного и жестокого ликования. 

Это было лицо, которое я знал, лицо, которое я видел раньше. Но во сне я не осознавал этого; действительно, только на следующий день, когда я проснулся утром истощенный и изможденный от ночи лихорадочного и хаотичного сна, я смог вспомнить, где я видел этот жестокий облик злобного ужаса раньше. И когда я вспомнил, трепет необъяснимого страха пронзил меня. 

III

Тем утром я принес файл Блейна/Копеланда обратно в мой кабинет в Институте, чтобы закончить его краткий осмотр, когда завершу утренние дела. 

Первое, что я сделал, это вынул саму статуэтку. Мы держали ее в сейфе в кабинете вместе с другим предметом из завещания Копеланда, который мы не собирались выставлять на всеобщее обозрение, поскольку его подлинность еще не была установлена. Вторым предметом были сомнительные и противоречивые «Таблички Занту», которые профессор Копеланд по общему мнению обнаружил в каменной могиле доисторического шамана на горной территории к северу от региона плато Тсанг в Центральной Азии во время своей злополучной экспедиции в 1913 году. Возможно, следует напомнить, что опрометчивая публикация его шокирующего и хаотичного «предположительного перевода» «Табличек» в форме частной печатной брошюры в 1916 году вызвала большой общественный резонанс, как со стороны прессы, так и со стороны его кафедры, что нанесло непоправимый ущерб его научной репутации. Этот набор из двенадцати черных нефритовых табличек, слегка обрезанных с обеих сторон, с рядами строк из мелких символов на неизвестном языке, который в примечаниях Копеланда называется «иератическим Наакаль», мы считали слишком сомнительным для включения в наш предстоящий показ. 

Сама статуэтка является самым необычным артефактом, совершенно не похожим ни на одну скульптуру местного производства, когда-либо найденную в Тихоокеанском регионе. Она в высоту достигает почти девятнадцати дюймов и изящно вырезана из блестящего, прекрасно отполированного нефрита незнакомого образца, до сих пор еще не идентифицированного. Сам камень – жирный, серовато-белый, с пятнами неправильной формы темно-зеленого цвета, он более твердый и плотный, чем любой другой известный вид нефрита. 

Мастерство резьбы удивительно тонкое для региона, скульптурные достижения которого редко поднимаются над необработанными, геометрическими барельефами и грубым, антропоморфным идолом. Как отмечает доктор Блейн в своем примечании к статуэтке, он «не только не гуманоидный, но и практически не объективный, – это наводит на размышления о некоторых странных резных фигурках малоизвестного скульптора-любителя Кларка Эштона Смита – и в деталях, и в общем виде, не говоря уже о концепции… странно напоминающей о блестящем, но дегенеративном произведении знаменитого скульптора из Сан-Франциско Киприана Синкаула». Заметки доктора Блейна о статуэтке лаконичны и хорошо сформулированы до такой степени, что вряд ли можно надеяться улучшить их, поэтому я просто процитирую их здесь: 

«Она представляет собой своеобразное существо с телом, имеющим форму усеченного конуса на широкой основе. Плоская, тупая, клиновидная голова, похожая на голову рептилий, украшает этот конический торс, и голова эта почти полностью скрыта за извивающимися локонами. Эти волосы, или борода и грива, похожи на множество извивающихся веревок, напоминающих змей или червей, а мастерство настолько удивительно натуралистично, что вы можете почти поклясться, что скользящие усики находятся в постоянном движении. Из этой отвратительной гривы Медузы из извивающихся отростков, два жестоких, змееподобных глаза сверкают ужасным смешением холодной, бесчеловечной насмешки и того, что я могу описать только как злорадная угроза… Основа, на которой покоится это усеченное коническое тело, вырезана из того же незнакомого пестрого нефрита, и она расположена под странным углом, как если бы культура скульптора обладала совершенно неевклидовой геометрией. Глубоко и чисто вырезаны с одной стороны этого наклонного основания два чрезвычайно сложных иероглифа на незнакомом мне языке, символы, которые не имеют сходства ни с китайскими иероглифами, ни с египетскими глифами, ни с арабскими символами, санскритом или даже распространенными месопотамскими клинописями, и, конечно же, не имеют ни малейшего сходства с какой-либо известной мне письменностью на юге или в центральной части Тихого океана». 

Примечания доктора Блейна к «Статуэтке Понапе» заканчиваются так: «Из параллельных складок у основания шеи изображения поднимаются четыре тупо сужающихся конечности или придатка… Они плоские и напоминают руки обыкновенного иглокожего класса астероидеа – знакомая многим морская звезда наших калифорнийских пляжей – за довольно своеобразным исключением, так как нижняя сторона этих широких, плоских, сужающихся конечностей имеет несколько рядов дискообразных присосок… неизвестный художник объединил предположения о морской звезде и кальмаре или осьминоге в своей центральной концепции». 
Описание доктора Блейна довольно научное, но оно не может передать это странно ужасное ощущение беспокойства, которое наблюдатель чувствует, когда смотрит на таинственную статуэтку. Ощущение совершенно ужасное в буквальном смысле: что-то в холодном, неподвижном, хитром взгляде этих глаз рептилии из резного блестящего камня и какой-то странный намек на физическую угрозу в том, как эти нефритовые щупальца словно поднимаются и удлиняются, как будто в стремление схватить и стиснуть беспомощного наблюдателя в своих отвратительных кольцах… очень сильно нервирует, и нужно быть сведущим во всем этом, чтобы поверить. 

Прикасаться к этому каменному предмету было неожиданно противно. Холодная, гладкая, жирная поверхность была отталкивающей на ощупь, а свинцовый вес ее внезапно казался невероятно неприятным. Я поставил некрасивую вещь на сейф и вернулся с внезапной беспокойной дрожью к изучению записей. 
Я остановился в изучении документов о статуэтке прошлой ночью там, где профессор Копеланд вставил несколько длинных и непонятных отрывков, цитируемых из научных или мифологических текстов. Я читаю их сейчас с сильным любопытством, смешанным, должен признать, с легким весельем и презрением, потому что эта мешанина из суеверного мумбо-юмбо звучала как извержение безумного мозга. Тем не менее, вспоминая срочные предупреждения Блейна об опасности, которая скрывалась в статуэтке Понапе, я должен сказать, что нашел необычайно зловещий оттенок, наполняющий эти выдержки. 

Первым элементом была цитата, скопированная из книги Людвига Принна «Мистерии червя». Это звучало следующим образом:

«Биатис, змеебородый бог забвения, пришел с Великими Древними со звезд, вызванный поклонением его образу», – этот отрывок был сильно подчеркнут, вероятно, самим профессором Копеландом. Он продолжал: «который был принесен Глубинными на Землю. Он может быть вызван прикосновением к своему образу живым существом». Этот отрывок также был подчеркнут. «Его взгляд вызывает мрак разума; и сказано, что те, кто смотрит ему в глаза, будут вынуждены отправиться в его лапы. Он поедает тех, кто приходит к нему, из них он черпает часть их жизненных сил и поэтому становится все более огромным. Ибо есть в этих изображениях Великих Древних, принесенных со звезд, когда Земля еще была молода, определенная психическая связь между такими как Биатис или Хан и их образами, и те, кто поклоняется Великим Древним, и кто служат им на этом плане, могут общаться со своими Хозяевами через таких идолов, но судьба, мрачная и ужасная за пределами веры, предназначена для тех, кто невольно станет обладателем таких идолов из Запределья, Древние истощат их жизненные силы через эту психическую связь, и их сны станут отвратительными из-за кошмарных проблесков Конечной Ямы».

Отрывок из книги Принна здесь прерывался. Я размышлял над этим и внезапно вспомнил долгие недели, в течение которых доктор Блейн изучал статуэтку Понапе, которую профессор Копеланд считал изображением Зот-Оммога, и как он жаловался на плохие сны в те недели, находясь близко к фигурке. 

Следующая цитата была из тома, называемого «Откровения Глааки», или из его части, которую профессор Копеланд назвал «таинственным двенадцатым томом», что бы он ни имел в виду под этим загадочным замечанием. Эта вторая цитата также была смешением яростной болтовни о странных именах и бессмысленных символах, и в ней было много зловещего кошмарного тона некоторых томов библейского апокрифа. Она начиналась следующим образом, судя по всему, с середины предложения: 

«…так может Й`голонак вернуться, чтобы ходить среди людей и ждать того времени, когда земля будет очищена и Ктулху поднимется из своей гробницы среди сорняков, Глааки откроет хрустальный люк, выводок Эйхорта родится при дневном свете, Шуб-Ниггурат разобьет лунную линзу, Биатис вырвется из своей тюрьмы, Даолот разрушит иллюзию, чтобы обнажить скрытую за ней реальность, Афум Жах поднимется из недр Йарака на крайнем и северном полюсе, Гхатанотоа выйдет из своего склепа под горной крепостью Йаддит-Гхо в древнем Му, а Зот-Оммог поднимется из глубин океана. Ia! Nyarlathotep! При по мощи их образов вы можете призвать их». 

Третий из этих отрывков был самым необъяснимым из всех; он был взят из тома графа д’Эрлетта «Культы гулей» и звучал так: 

«В резном камне скрывается ужас: недаром дети пустыни избегают ужасного тысячеколонного Ирема, в котором каждый столб несет идола Тех, Кто Обитает Вдалеке, и это не праздное суеверие, которое заставляет вздрагивать зрителя, когда он смотрит на чудовищного и задумчивого Сфинкса, вспоминая ту мрачную и страшную тварь, подобием которой он является. Но более следует избегать и бояться того, что является изображениями, принесенными из Запределья до того, как первые Люди стали с опаской красться сквозь дымящиеся болота первичной Земли; ибо эти идолы пропитаны отвратительным проклятием, и время от времени они истощают силы людей или наполняют их разум отвратительными и соблазнительными снами; и некоторые шепчут, что Наружные могут быть вызваны сюда через их изображения; но я молюсь, чтобы последнее было лишь пустой легендой, потому что, если это будет правдой, тогда Мир подвергается ужасной опасности, пока такие принесенные со звезд идолы не будут уничтожены все до единого». 

К этой финальной цитате была добавлена заметка, которую доктор Блейн трижды подчеркнул: «См. Нек. III, XVII». 

Я внезапно понял, что это был единственный элемент трансцендентного значения, к которому бедный, безумный доктор Блейн так стремился привлечь мое внимание. Эта подсказка раскрывала мне, где именно на страницах этого загадочного «Некрономикона» можно найти ритуал или формулу, посредством которой «Статуэтку Понапе» можно было безопасно уничтожить! 
Этот факт показался настолько существенным, что я сразу же достал свою записную книжку и полностью скопировал этот маргинальный текст, чтобы не потерять информацию. 

И даже когда я это сделал, меня охватило неописуемое чувство, что за мной наблюдают. Кожа буквально ползла по моей шее, и необъяснимый паралич всепоглощающего страха охватил меня. Давление холодных, невидимых, злобных глаз откуда-то позади меня было почти осязаемым. 

Кто-то… или что-то… смотрел на меня ледяным, абсолютно злым, расчетливым взглядом. 

Я внезапно обернулся и взглянул в холодные резные глаза безжизненного камня. Это было нефритовое изображение Зот-Оммога, которое я оставил наверху офисного сейфа. 

Я с трудом улыбнулся и попытался избавиться от явного чувства беспокойства. Но я мог поклясться, что когда я отложил фигурку чуть раньше, она смотрела в другую сторону. 


В течение всей следующей недели или около того я был слишком глубоко погружен в свои официальные обязанности, чтобы вернуться к дальнейшему изучению цикла ксотических легенд. Директора Института встречались на официальных заседаниях несколько раз в течение этого времени, и тенденция этих встреч меня особенно беспокоила. 

Откровенно говоря, было решено, что в экспозицию коллекции Копеланда в конце концов войдет статуэтка Понапе! Директора полагали, что общественный интерес к пресловутой статуэтке, хоть и вызванный, к сожалению, сенсационными газетными статьями, привлечет публику в Институт толпами, готовую с любопытством взглянуть на таинственного кумира, чье древнее «проклятие» свело двух известных ученых с ума. 

Хотя я не могу полностью объяснить почему, я должен признаться, что я был потрясен этим решением и сделал все возможное, чтобы оспорить его. В этой попытке я потерпел сокрушительное поражение, поскольку не мог предоставить никаких фактических доказательств неосмотрительности такого шага. Что, в конце концов, я мог сказать – что один человек, который умер безумным маньяком, записал некие заметки о неясной мифологии – заметки, которые, казалось, наводили на мысль о странной и сверхъестественной опасности, связанной с этой скульптурой? Или что другой человек, все еще находящийся в стенах психиатрической больницы из-за нервного срыва, произнес несколько смутных, истерических предупреждений против показа этой статуэтки? Очевидно, я вряд ли мог использовать эти аргументы, основанные на суеверии и истерии, чтобы противостоять решению директоров. На самом деле, я не мог найти оснований для оправдания своего собственного чувства беспокойства при мысли о выставлении статуэтки перед любопытной и голодной до сенсаций публикой; конечно, даже я сам не воспринимал эту оккультную чепуху буквально как правду! 

Или нет? 

Несмотря на мое собственное отсутствие убежденности, я как можно более красноречиво спорил против этого решения. Я пытался донести мысль о том, что выставлять фигурку Понапе на всеобщее обозрение было бы преждевременным – ее подлинность еще не была полностью установлена – что показ сомнительного предмета был бы просто сенсацией, простой охотой за заголовками. Директора вежливо выслушали эти аргументы, но ничего из того что я сказал не поколебало их мнение. 

Тем временем я удвоил свои усилия по поиску копии «Некрономикона». Я отправил в дюжину мест телеграммы, и ответы, которые поступили обратно, были единодушно разочаровывающими. Ни один из университетов в штате, казалось, не обладал копией этого невероятно редкого тома, и ни одна из больших частных библиотек или коллекций не признала, что владеет им. Мое отчаяние в поисках «Некрономикона», должно быть просочилось в мои слова в моих сообщениях, потому что некоторые библиотеки ответили сочувственными, полезными словами на мои запросы. Из них Хантингтон был самым дружелюбным, посоветовав мне попытать счастья в Британском музее, Библиотеке Кестера в Салеме или Мискатоникской библиотеке в Аркхеме. В записке от Хантингтона было так же любезно добавлено, что у них, по крайней мере, находится копия «Unaussprechlichen Kilten» фон Юнцта, в которой, по общему мнению, обсуждался ряд материалов, параллельных большей части сущности «Некрономикона». Я был благодарен за помощь Хантингтону, но последнее, что мне было нужно сейчас, это фон Юнцт; среди работ профессора Копеланда была найдена копия «Unaussprechlichen Kilten», выпущенная в 1840 году, и в настоящее время она находится в библиотеке Института, хотя у меня еще не было возможности взглянуть на нее. 

Предложение Хантингтона о том, чтобы я связался с библиотекой Мискатоникского университета в Аркхеме, штат Массачусетс, напомнило о схожем суждении доктора Блейна. Я отправил телеграмму в университетскую библиотеку, спросив, владеют ли они «Некрономиконом», и попытался оформить межбиблиотечный абонемент. Через день или два я получил дружеский ответ от библиотекаря в Мискатонике, доктора Генри Армитаджа, который сказал, что их коллекция действительно включает в себя копию «Некрономикона» в латинской версии Олауса Вормиуса, напечатанную в Испании в семнадцатом веке, но она является слишком редкой и ценной, чтобы ее можно было изымать из коллекции. Доктор Армитадж добавил, что Мискатоник обладает единственной копией полного издания, которое, как известно, существует в Америке, и что в последние годы предпринимались многочисленные попытки купить его в библиотеке и даже украсть этот драгоценный том. Его ответ был приветливым и дружелюбным, и он добавил в конце, что, если бы я смог посетить Аркхем, он был бы рад разрешить мне просмотреть «Некрономикон» в свободное время. 
К этому времени мне стало ясно, что если я собираюсь изучить «Некрономикон» для уничтожения статуэтки, мне действительно придется проделать долгий путь из Сантьяго в Аркхем, штат Массачусетс. И нашел способ сделать это. Так как Институт все еще был должен мне две недели отпуска, поскольку я был вынужден отказаться от него и остаться на дежурстве в прошлый год, когда у доктора Блейна случился нервный срыв. 

Теперь, когда моя работа по организации и классификации наследства Копеланда была закончена, Институт фактически не нуждался в моих услугах и вполне мог позволить себе предоставить мне следующие две недели для короткого отпуска от моих обязанностей. Не тратя времени, я отправил запрос директорам и получил их положительный ответ. Затем я отправил телеграмму доктору Армитаджу, сообщив ему о своей поездке, и начал просматривать расписание поездов. 

IV 

Поездка была долгой, медленной и отнимающей много времени. Я добрался на автобусе до Лос-Анджелеса и сел на восточный поезд, сделав пересадку в Денвере и позже в Чикаго, и последний раз в Бостоне, где я пересел на местный поезд, который провез меня последний отрезок моего пути. 

Все время я заказывал частное купе, и, решив, что мне понадобится что-то почитать во время долгой поездки, я взял с собой в портфеле копию профессора Копеланда редкого «Unaussprechlichen Kilten» фон Юнцта. Забрав эту книгу от архивов Института, я полагаю, что был виновен в нарушении принятых норм, но вряд ли это будет замечено, поскольку никто из сотрудников не знал и не интересовался, что это было. 

Я изучал книгу с некоторым любопытством. Она была большого формата, обтянута темной кожей с ржавыми железными накладками. Я изучил историю книги и узнал, что это был первоначальный переплет, и сохранились лишь полдюжины известных экземпляров этого первого издания. Фон Юнцт, или, называя его полным именем, Фридрих Вильгельм фон Юнцт, родился в Кельне в 1795 году, преподавал в качестве профессора оккультизма и метафизики в знаменитом университете Вюрттемберга и умер при необычайно любопытных обстоятельствах в Дюссельдорфе в 1839, незадолго до того, как его монументальная книга впервые появилась в печати. Существовало дешевое и некачественное «пиратское» издание, опубликованное Брайдевеллом в 1845 году, а в 1909 году издательство «Golden Goblin Press» в Нью-Йорке опубликовало версию на английском языке сильно урезанную. 

Я открыл книгу наугад; конечно, она было на немецком языке, и бумага была в довольно хорошем состоянии, учитывая, что тому было почти сто лет, хотя страницы были слегка помяты и испачканы. Когда я пролистывал первую тему, мой взгляд привлекло имя «Абдул Альхазред» на странице IX. Альхазред, конечно же, был мусульманским демонологом, который стал знаменит благодаря написанию «Некрономикона»; я прочитал отрывок, в котором содержалась ссылка на него, она начиналась как «es steht zweifel, dass dieses Buch ist die Grundlage der Okkulteliteratur» (1), и был удивлен тому, что говорил фон Юнцт о предполагаемом безумии Альхазреда, что было не более чем иронией в свете того факта, что многие из его ученых коллег того времени считали, что фон Юнцт сам сошел с ума. 

Вскоре я полностью погрузился в высокопарную прозу великого немецкого оккультиста. В его книге обсуждались многие странные и любопытные культы, которые сохранились в отдаленных уголках мира, такие как культы убийц – «туги» в Индии и «дакойти» в Бирме, а также культ пожирателей трупов в глубоком Тибете, но в центре внимания книги была всемирная сеть тайных обществ, которые служили или поклонялись Великим Древним. Вводная часть центрального раздела книги была представлена эссе значительной длины, в котором прослеживалось происхождение Древних от их могущественных родителей или прародителей (фон Юнцт оставался неоднозначным в отношении их пола), которых называли Азатот и Уббо-Сатла, эти имена, как я вспомнил, упоминалось в записках Копеланда. Это эссе, насчитывавшее около девяноста страниц текста, называлось «Повествование о старшем мире» и было частично переводом третьей книги «Livre d`Ivon», – книги, написанной или переведенной в 13 веке норманно-французским ученым по имени Гаспар дю Норд, – а также частично аннотацией или толкованием третьей книги, в которой фон Юнцт провел сопоставление текста «Livre d`Ivon» с данными, приведенными в латинском «Некрономиконе». Хотя этот длинный текст был написан в многословном стиле типичном для классической германской учености, этот отчет об основах мифологии содержал значительное количество нового для меня материала, и много чего из этого не было в заметках Блейна/Копеланда. 

Из моего более раннего изучения досье Копеланда по ксотическим материалам я уже знал, что профессор долгое время стремился получить копию знаменитого (или, возможно, печально известного) тома фон Юнцта. Теперь, когда я погрузился в его глубины, я обнаружил, что книга фон Юнцта была неоценима для исследователей этой мифологии, потому что из всех тех, кто изучал или писал в этом цикле легенд, только один фон Юнцт имел неограниченный доступ к некоторым немыслимо древним и фантастически редким мифологическим произведениям, в которых содержалась ценная информация о деталях мифов, недоступная более поздним авторам по этому вопросу. 

Среди этих чрезвычайно редких книг была одна, известная как «Манускрипты Пнакотика», которая, как и книга дю Норда, никогда не была напечатана и распространялась в виде рукописи только среди культистов. «Манускрипты Пнакотика» были, однако, немыслимо более древними, чем «Livre d`Ivon» или «Книга Эйбона», как ее иногда называют. Традиционный отчет о происхождении рукописей (который торжественно повторяет фон Юнцт без комментариев) утверждает, что самые ранние главы были предположительно изложены до того, как на Земле появились первые формы жизни, авторы предположительно представляют собой загадочную внеземную расу ментальных существ с «Йита», пришедших на эту планету задолго до появления человеческой или даже млекопитающей жизни и живших где-то в первобытной Австралии в циклопическом каменном городе, известном последующим расам как «Пнакотус», имя, которое как считается означает что-то вроде «Город архивов». По этому имени, Пнакотус, очевидно, и было получено название «Манускрипты Пнакотика». 
Считается, что еще одним сборником материалов, еще более ужасающе древним и чуждым, пользовался этот немецкий оккультист – страшной хроникой «Гхорл Ниграл», чье ультра-теллурическое происхождение является секретом одного из самых ужасных из темных мифов, сокрытых внутри мистической «Книги Эйбона». Там она называется «Книгой Ночи», и сказано, что когтистый, мордатый нечеловеческий колдун Зкауба в мире, называемом Йаддит Пяти Лун, похитил ее у чудовищных дхолей. Фон Юнцт пишет об этом «Гхорл Ниграл», что лишь одна копия была когда-либо перемещена на эту планету с ужасного Йаддита за все неизмеримые века существования Земли в этой части пространства.

Эта единственная копия спрятана где-то в черных глубинах Азии, в месте под названием Йян-Хо; там эта книга шепотом упоминается в тысячах легенд как «скрытое наследие древнего Ленга». По словам Готтфрида Мюльдера, ученого, сопровождавшего фон Юнцта в его путешествиях и написавшего предисловие к «Unaussprechlichen Kulten», фон Юнц был единственным настоящим человеческим существом, которому было разрешено взглянуть на эту ужасно древнюю книгу, происхождение которой, если она подлинна, настолько чуждо, что поражает воображение. Чтобы исследовать «Гхорл Ниграл», фон Юнцт должен был отправиться в отдаленный, мрачный, имеющий плохую репутацию монастырь где-то в глубине Китая, в котором кортеж «странно-деформированных» монахов в желтых масках и облачениях вынес драгоценный кодекс из его тайного укрытия для его прочтения в обмен на определенную цену, настолько отвратительную и ужасную, что Мюльдер с содроганием отказался обсуждать это и умер, унеся эту тайну с собой. Тот же Мюльдер, спустя долгое время после смерти фон Юнцта, о которой шепотом передавались такие странные и страшные истории, попробовал провести реконструкции того, что он помнил из рассказов фон Юнцта о содержании этой загадочной книги, используя гипноз и нечто, звучащее как самогипноз, чтобы получить идеальный отзыв. Его книга «Секреты таинственной Азии» с комментариями о «Гхорл Ниграл» была опубликована им в Лейпциге в 1847 году на собственные деньги. Копии ее исключительно редки, поскольку власти изъяли и сожгли почти весь тираж, а сам Мюльдер, едва избежал повешения, сбежал в Метценгерштейн, где скончался в сумасшедшем доме одиннадцать лет спустя. 

Копия «Unaussprechlichen Kulten», которую Копеланд приобрел у торговца редкими книгами в Праге, оказалась исключительно интересной. «Черная книга», как ее иногда называют (название переводится как «Безымянные культы»), содержит огромное количество материалов, на которые даже не намекают файлы Копеланда. Старомодный текст с черным готическим шрифтом было трудно читать, но удивительные чудеса в нем были настолько захватывающими, что я выстоял. 


Согласно рассказу фон Юнцта, планета Земля изначально вообще не была частью этой физической вселенной, а возникла в другом, совершенно ином плане или измерении бытия, в котором раса доброжелательных божеств, известная как Старшие Боги, была высшей. Старшие Боги в самом начале времен решили создать подрасу меньших сущностей, чтобы те стали их рабами, и таким образом породили чудовищ-близнецов Азатота и Уббо-Сатлу. Эти два существа, которые казались андрогинными или мультисексуальными, должны были породить множество мелких богов, которые будут служить Старшим Богам. Но Азатот и Уббо-Сатла восстали против своих хозяев, и это был Уббо-Сатла, который украл у Богов ту древнейшую библиотеку с выгравированными иероглифами на каменных табличках, некие «Древние Документы», которые он спрятал в своей обители в серой бездне Й’куаа, глубоко под землей. Когда Старшие Боги восстали в своем гневе, чтобы найти место, где была скрыта древнейшая библиотека, Уббо-Сатла пробудил космические силы, о которых узнал, изучая «Документы», и Земля и ее изначальный обитатель сорвались со своего изначального плана или измерения в нашу собственную вселенную, за которым вскоре последовали Азатот и его перворожденные отродья – Ньярлатотеп, Йог-Сотот, Кксаксуклут и другие первичные сущности. Согласно фон Юнцту, Земля попала в нашу нынешнюю вселенную «неисчислимые эоны назад». 

За этим рассказом о восстании первоначальных Великих Древних последовало длинное и подробное описание происхождения и генеалогии Великих Древних, открыв много информации, недоступной Копеланду. Согласно фон Юнцту, Азатот и его отродья пересекали звездные пространства от края нашей вселенной до региона, где сейчас расположена Земля, и по пути породили еще других существ своей демонической породы. Йог-Сотот, например, сначала спарился с женской сущностью из мира под названием Вхурл, который расположен «в глубине двадцать третьей туманности», и таким образом, стал отцом Ктулху; позже он соединился со второй божественностью в месте, не имеющем названия, став отцом единокровного брата Ктулху – Хастура Невыразимого. 

Хастур, в свою очередь, спарился с божеством по имени Шуб-Ниггурат, чтобы породить трех сыновей по имени Итакуа, Ллойгор и Жар, которые были элементалами воздушной стихии, похожими на своего ужасного отца. Сам Ктулху спарился с существом по имени Идх-йаа в месте под названием Ксот, таким образом, он стал отцом Гхатанотоа, Йтхогты и Зот-Оммога, которые сопровождали своего могущественного отца на Землю в более поздние эпохи, как я уже знал из файла Копеланда. Кроме того, огненный элементал Ктугха породил в мире, кружащемся вокруг звезды Фомальгаут, еще одного огненного элементала, подобного ему, по имени Афум Жах, который спустился на Землю и поселился в отдаленных арктических районах. Здесь было намного больше генеалогической информации, чем приведено на многословных страницах книги фон Юнцта, но мне не хватит времени, чтобы рассказать обо всем более подробно.

Достаточно сказать, что Великих Древних стало много, и когда они вошли в эту область космоса, они опустились на Землю и три солнечные планеты, среди которых был Марс, который стал владычеством Валтума, третьего из сыновей Йог-Сотота. Ктулху и его отродья захватили Тихий океан для создания своей империи, в то время как Тсатоггуа, сын Гизгута, опустился на первородную Гиперборею; Афум Жах и его отродья расширили свое господство над областями крайнего северного полюса. 

Землей в то время управляла раса сущностей, известные как Изначальные, описанные фон Юнцтем как «крылатые, криноидоголовые обитатели палеогеновой Антарктиды», против которых выступали некоторые из «Великих Древних», главным образом Ктулху и его ксотические отродья. Но вскоре после этого другая раса поспорила с ними за господство над Землей, так называемая «Великая раса Йит», рой сугубо ментальных сущностей, которые путешествовали на эту планету во времени и пространстве, заняв тела конусообразных существ, уже проживающей в первичной Австралии. Великая Раса применила ужасное оружие невероятной мощи против Древних и даже на некоторое время сумела загнать их под землю в огромные пещеры. Но здесь Древние встретились со своими потерянными братьями, отродьями Уббо-Сатлы, и их сила была значительно увеличена. Ибо за бесчисленное количество веков Уббо-Сатла породил множество своих потомков, прозябая в серой бездне Й`куаа, и среди них были Зулчекон и Абхот, Ниогта и Йиг, Атлач-Нача и Биатис и темный Хан. Вскоре Древние вырвались из глубин земли, чтобы бросить вызов Великой Расе, но к тому времени Древние Боги вошли в эту вселенную и, сосредоточив свою силу на звезде Бетельгейзе, спустились в эту солнечную систему, чтобы наказать своих бывших рабов за их несправедливое восстание.

Великая Раса покинула Землю, убежав сначала на Юпитер, а затем на темную звезду в созвездии Тельца; их конечная цель, как говорит фон Юнцт, указана в «Манускриптах Пнакотика» как будущая эра расы постчеловеческих жуков здесь, на Земле. Когда жизнь исчезнет на этой планете, они мигрируют, чтобы заселить расу луковицеобразных растительных существ на Меркурии. 

Великие Древние перевезли «Древние Документы» на планету звезды Целено для сохранности и вели мощную борьбу против Старших Богов, но потерпели поражение, как уже сообщили мне записи Копеланда. Но в «Unaussprechlichen Kulten» дается гораздо более подробное описание изгнания или тюремного заключения Великих Древних, чем в кратком изложении Копеланда. Ньярлатотеп, например, заключен в «Мире Семи Солнц», который фон Юнцт приравнивает к «населенному тенями Аббиту, на который так загадочно намекают «Манускрипты Пнакотика»; Хастур был запечатан в «облачных глубинах» озера Хали, в Каркозе, в мире около Альдебарана в созвездии Гиад; в то время как его брат Валтум вместе со своими миньонами айхай и Та-Вхо-Шаи, их предводителем, Старшими Богами был заключен в кавернозной пропасти Равормос на Марсе под древним городом Игнар-Ват. Ктугха, как я уже знал, был запечатан на планете, кружащейся вокруг звезды Фомальгаут, но фон Юнцт добавил, что его главный миньон Фтаггуа и Огненные Существа, или «Огненные Вампиры» как их называют в «Некрономиконе», были изгнаны в отдаленный мир – который называется Ктинга – и фон Юнцт ориентировочно отождествляет его с кометой Норби, звездным объектом в окрестностях Антареса, который, как полагают некоторые астрономы, приблизится на опасно близкое расстояние к нашей планете через четыре века. Кроме того, я мог бы добавить, что на «кошмарный Йаддит», мир близ Денеба, был изгнан Шуб-Ниггурат; в то время как Ллойгор и Жар, два сына Хастура, лежат скованные под разрушенным городом в джунглях Бирмы, охраняемые своими отвратительными миньонами – народом Чо-Чо, лидером которого является Э-пох. 

Что касается отродий Уббо-Сатлы, некоторые из них, такие как Абхот Нечистый, бог-паук Атлач-Нача и Зулчекуон, заключены вместе с ним или рядом с ним в первичных пещерах под землей, в то время как Ниогта был изгнан из этого мира и заточен в мире без света возле звезды Арктур. Но большинство Малых Древних, как оказалось, не были пленены и всегда стараются освободить своих хозяев от рабства Старшего Знака. Среди них Дагон и Гидра, которые живут на дне океана, либо в затонувшем Р`льехе, либо в месте, называемом «многоколонный Й’антхлей», и Убб, предводитель отвратительных йуггов, которые служат Йтхогте и Зот-Оммогу, и которые также обитают на дне моря. Наггуб, «Отец упырей», предводитель слуг Ниогты «Обитающего во мраке», также свободен, как и Куумиагга, лидер шантаков; Ссс’хаа – предводитель людей-змей или валузийцев, которые служат Йигу, Отцу Змей; и Рлим Шайкорт, лидер «Ледяных», которые являются миньонами Афум Жаха… 

Час за часом, пока мой поезд мчался через прерии сквозь сгущающуюся тьму, я все глубже и глубже погружался в это демоническое и богохульное заброшенное знание, охваченный больным очарованием, причины которого я не могу ни оправдать, ни объяснить. Наконец, я больше не мог читать и, вздрогнув, оторвался от гипнотических страниц старой книги в поисках своей койки и своих лихорадочных и наполненных кошмарами снов. 

Аркхем, штат Массачусетс, был древним колониальным городком к северо-востоку от Бостона на унылом североатлантическом побережье. В темные дни мрачной истерии колдовства он имел злую репутацию среди здравых, богобоязненных пуританских богословов и заработал дурную славу, уступая только Салему как центру тайных сборищ ведьм. Конечно, эти дни давно прошли, но до сих пор передаются шепотом страшные легенды о разрушающемся старом морском порту и соседних с ним городах Данвиче, Иннсмуте и Кингспорте. В великие времена кораблей-клиперов «Янки» это был богатый и популярный центр морской торговли; те дни также давно прошли, и сегодня это тихое болото, все больше приходящее в упадок, из которого, скорее всего, никогда уже не выберется. 

Местная ветка Бостон-Аркхем следовала за изгибами реки Мискатоник, и мы прибыли в Аркхем в сумерках 20 марта, когда на западе небо было окутано дымчато-малиновым пожаром. Город тонул в дымке, и только темные шпили церкви выступали на фоне темнеющего неба. Переход от скудных лесистых холмов и разбросанных ферм к холодным складам из красного кирпича и коммерческим зданиям вдоль Уотер-стрит был довольно резким. Я вышел на станции «B & M» на углу Хай-Лэйн и Гаррисон-стрит и нашел сонного носильщика, пронесшего мою сумку через продуваемый гулкий сарай терминала до небольшой стоянки такси на улице. Машина была старой колымагой широко используемой модели T, но водитель был болтливым стариком с пышными усами, настолько разговорчивым, что опровергал легенды о том, что все янки из этого уголка страны были странными и молчаливыми, очень подозрительно относящимися к незнакомцам. 

Доктор Армитадж любезно предоставил мне комнаты в Литературном Клубе, поэтому я попросил водителя отвезти меня именно туда. Мы пересекли реку по мосту через Гаррисон-стрит и направились в южную часть города, мой водитель указывал мне на местные достопримечательности по пути. Литературный Клуб располагался на Черч-стрит, в двух кварталах от самого университета. Ветер был сырым и холодным, небо свинцовым, улицы и тротуары завалены снегом. Я вздрогнул под пальто, это было мое первое знакомство с зимой в Новой Англии. 

Мои комнаты были просторными и модно обставленными; я быстро распаковал вещи, осознав, насколько я голоден. В местном поезде Бостон-Аркхем не было вагона-ресторана, и я ничего не ел с самого обеда. Был уже поздний вечер, чтобы клубная столовая была все еще открыта, но джентльмен за стойкой направил меня к превосходному старому ресторану у подножия Френч Хилл, всего в нескольких минутах ходьбы. Я рано лег и на следующее утро встал рано, потому что моя встреча с доктором Армитаджем должна была состояться в десять часов. Это был серый, тоскливый день, сырой ветер, холодный воздух. Порывы мокрого снега проносились по узким старым улицам, и ветер с реки, пронзал мою одежду, словно острый нож. 

Аркхем был старинным городом, и знаки и приметы его колониального прошлого лежали вокруг меня, когда я шел по Черч-стрит к университетскому четырехугольнику. Со всех сторон меня окружали здания удивительной древности – многие из них, несомненно, были особняками, построенными великими аркхемскими купцами 18-го века, занимающимися торговлей в Индии. Некоторые из домов, мимо которых я проходил, несомненно, датировались периодом Реставрации (2) или даже правлением Карла I. Улица была настоящей мечтой антиквара: ряды слуховых окон, иногда прекрасная старая крыша, остроконечные и нависающие фронтоны, окна с алмазными панелями, двери со старыми медными молотками и фонарями над перемычками, а многие крыши украшали странные «аллеи вдов». Я прошел мимо церкви Христа, одной из местных достопримечательностей, с ее классическим георгианским фасадом и шпилем. Некоторые переулки все еще были вымощены булыжником, и я мельком увидел газовые светильники в окне мимо которого проходил. В целом, однако, это был наполненный запустением и распадом, кричаще безвкусный и пришедший в уныние город, давно миновавший период своего расцвета. 

Университет Мискатоник занимает целый квартал, выходящий на главную деловую улицу Черч-стрит, между Вест и Гаррисон-стрит.

Большинство зданий были явно георгианскими, но были реставрированы где-то в конце 19-го века и довольно плохо кем-то кто имел отвратительный вкус к викторианской готике. Я вошел через огромные кованые парадные ворота, укрепленные между уродливыми колоннами из красного кирпича; затем охранник направил меня в факультетную гостиную, где я должен был встретиться с доктором Армитаджем, которая находилась по ту сторону заснеженного четырехугольника двора. 

Факультетская гостиная представляла собой длинную комнату, отделанную дубовыми панелями, с превосходным камином из георгианского мрамора и старыми позолоченными картинами бывших деканов и президентов, хмуро взирающих на флорентийские столы с мраморными столешницами, аккуратно заваленными научными журналами, и большие удобные кресла, обитые темной кожей. Доктор Армитадж был крупным, румяным мужчиной с серебристыми волосами и проницательными голубыми глазами невероятной глубины, которые могли так же легко искриться как добродушием, так и ледяным суровым упреком. Я прочитал о нем в академических справочниках и знал, что он получил степень магистра в Мискатонике и докторскую степень в Принстоне, а также имел почетную степень доктора философии Джона Хопкинса. Среди нескольких его книг или брошюр, заслуживающих упоминания, была знаменитая монография «Примечания к библиографии мирового оккультизма, мистики и магии», изданная Мискатоникским университетским изданием в 1927 году. 

Доктор тепло поприветствовал меня, стиснув мою руку в крепкой и жесткой хватке, что противоречило бросающимся в глаза его старческим серебряным волосам. В открытой и добродушной манере он поспешил представить меня нескольким своим коллегам, среди которых был симпатичный пожилой мужчина аскетического и аристократического происхождения, который был доктором Сенекой Лафам из отдела антропологии, профессор Уильям Диер геолог, доктор Фердинанд Эшли из отдела древней истории и молодой преподаватель литературы по имени Уилмарт, любитель-фольклорист в некоторой степени, а также молодой преподаватель психологии на год или два старше меня по имени Пизли. Имя показалось мне знакомым, и вскоре я понял, что он, должно быть, сын Натаниэля Вингейта Пизли, бывшего профессора Политической экономики здесь, в Мискатонике, который перенес классический приступ амнезии около десяти лет назад, о чем много было написано в газетах и научных журналах того времени. 

Я сопровождал Армитаджа и доктора Лафама в кабинет библиотекаря после бодрящей чашки дымящегося чая. Университетская библиотека представляет собой очень большое здание из красного кирпича, расположенное в юго-восточном углу квартала, на углу Гаррисон и Колледж-стрит. Огромный пес содержался у подножия итальянских мраморных ступеней, ведущих к главному входу, – бульмастиф, полагаю. Он встал, когда мы подошли, и посмотрел на нас спокойно, не совсем угрожающе, но осторожно, словно выясняя, кто мы, и занимаемся ли мы здесь законными делами. 

– Хороший мальчик, Цербер, это хороший парень, – приветствовал его Армитадж. Удовлетворенный, большой пес снова улегся, позволив нам пройти. Мы вошли в темный зал, сводчатый потолок которого был украшен выцветшими фресками. Мраморные бюсты, выполненные в классической манере, были установлены на пьедесталах через определенные интервалы по всей длине зала, и среди них я узнал Торо (3), Лонгфелло (4), Вашингтона Ирвинга (5), Уолта Уитмена (6), Уиттьера (7) и Джеймса Рассела Лоуэлла (8). Был один, которого я не смог узнать, суровый парень с каменным взглядом. Я спросил о его личности. Доктор Армитадж усмехнулся и похлопал по мраморной голове, проходя мимо. 

– Это верный пуританин, Коттон Мэзер (9), – усмехнулся он. – Возможно, немного неуместный в такой литературной компании, но мы вряд ли могли бы обойтись без него – Аркхем и Салем были его любимыми охотничьими угодьями в старые времена колдовства! 

Мы поднялись по изогнутой лестнице с блестящими перилами из красного дерева и великолепными резными столбами 18-го века и вошли в кабинет библиотекаря, переполненный шкафами для документов и загроможденный книгами и бумагами. Армитадж расчистил кресла для доктора Лафама и меня, предложил нам сесть, а сам расположился за огромным загроможденным столом. Он открыл нижний ящик, достав из него большой том, обтянутый потрескавшейся древней черной кожей и запечатанный поеденными ржавчиной застежками, и положил его перед собой на стол. Трепет волнения поднялся во мне при виде этой старой книги. 
Я сразу понял, что это и был «Некрономикон». 


Доктор Армитадж посмотрел на меня пристальным, но дружелюбным взглядом. 

– Теперь, юный Ходжкинс, первое, что я хочу сказать, это то, что вы можете свободно говорить перед доктором Лафамом и мной. У нас есть очень четкое представление о вашей проблеме, и о том, почему вы так спешно хотите проконсультироваться с «Некрономиконом», и вам не нужно стесняться обсуждать такие вопросы перед нами. Никто из нас не будет смеяться над вами… Бог знает, мы оба близко знакомы с этими вопросами. Это касается Великих Древних, не так ли? В частности, Зот-Оммога, сын великого Ктулху, чей нефритовый образ бедный безумец Копеланд привез из Понапе… 

– Как вы узнали, – удивленно выпалил я. Армитадж ухмыльнулся, а доктор Лафам наклонился, чтобы коснуться моей руки. 
– Мистер Ходжкинс, уверяю вас, что и у нас с Армитаджем есть прискорбный вкус к более сенсационным газетам – а история Стефенсона Блейна не попала даже в скромные колонки «Бостон Глобе» – не то, что на страницы «Аркхем Адвертайзер», нашего местного издания. Я «присутствую» на этой встрече, потому что Армитадж знает, что я много лет изучал пантеон Ктулху и, возможно, у меня есть нечто-то заслуживающее внимания. Ваша проблема в том, – к такому выводу мы пришли, узнав из вашего запроса, что вы хотите ознакомиться с «Некрономиконом» – что вы хотите изучить проблему безопасного уничтожения статуэтки Понапе. Это действительно серьезная проблема, и вы должны говорить об этом открыто. 

– Да, – доктор Армитадж кивнул. – У нас здесь, в библиотеке, пожалуй, самая большая коллекция книг и документов, касающихся мифологии Ктулху, которая существует во всем мире – возможно, самая прекрасная и самая всеобъемлющая коллекция, когда-либо составленная. Помимо старого Альхазреда, у нас есть Принн и фон Юнцт, «Манускрипты Пнакотика», норманнско-французская версия «Книги Эйбона», «Фрагменты Целено», «Культы гулей», «Тексты Р`льех» и «Песнопения дхол», «Хсан», «Кабала Сабот» и египетские «Черные обряды», Порта, Ремигий, копия рукописи перевода Винтерс-Холла «Рукописей Сассекса», нескольких страниц «Призыва к Дагону» и так же другие работы. Излишне говорить, что за многие годы эту литературу изучали более чем несколько ученых. В действительности, пока не исчез при довольно загадочных обстоятельствах еще в 1915 году один из наших коллег, доктор философских наук Лабан Шрусбери, обладал репутацией величайшего живого авторитета в цикле мифов о Ктулху. Среди других книг наша коллекция включает в себя его авторитетное исследование «Мифологическая модель последних дней первобытного человека с особым указанием на текст Р’льех», которое Университетская пресса впервые выпустила в 1913 году. К сожалению, Шрусбери сейчас нет здесь; но его совет по вашей проблеме был бы неоценим! 

Доктор Сенека Лафам выразил свое согласие. 

– Однако, Армитадж и я, несомненно, можем оказать некоторую помощь. Я точно не знаю, сколько литературы по мифологии вы изучили, молодой человек, но я могу вас заверить, что если «Статуэтка Понапе» – это одно из изображений, привезенных со звезд, что по всей видимости так и есть, тогда проблема безопасного избавления от нее является очень серьезной. Как «Некрономикон» поведает вам, изображения Великих Древних, что не были созданы на этой Земле, представляют потенциальную опасность вплоть до летального исхода. Выжившие культы, которые поклоняются Древним, могут призвать своих Хозяев физически проявить себя на этом плане посредством определенных ритуалов, проводимых перед такими образами; опасность для человеческой цивилизации из-за таких проявлений представляется очевидной. К счастью, физические проявления Древних на этом плане носят временный характер, за исключением Ньярлатотепа, Ползучего Хаоса… 

В этот момент Армитаж прервал нас, пожаловавшись на то, что мы тратим драгоценное время на бесплодные дискуссии. 

– Важный вопрос, который мы должны решить, – как лучше всего уничтожить статуэтку, – нетерпеливо сказал он. – Давайте сконцентрируемся на этом. Есть один метод, который приходит мне на ум, – это призвать на помощь противоборствующего субъекта – возможно, вы знаете систему классификации графа д’Эрлетта, мистер Ходжкинс, которая сортирует различных Древних в четыре группы, отождествленные с четырьмя элементами средневековых мистиков? Ну, в соответствии с этой системой, некоторые из сущностей принципиально противостоят некоторым из своих братьев, и их помощь может быть вызвана против проявлений их соперников. Ктугха, например, как огненный элементал, был успешно призван против таких земных элементалей, как Шуб-Ниггурат, Ниогта, Тсатоггуа и даже Ньярлатотеп. Продолжая рассуждения, воздушные элементалы, такие как Хастур или Итакуа, могут быть призваны против морских элементалей как ваш Зот-Оммог. Возможность есть в этом… 

Доктор Лафам кивнул: 

– Я согласен; более того, Хастур довольно неясен в своих отношениях с людьми и никогда не казался им явно враждебным. Однако, почему бы нам не позволить этому молодому человеку заглянуть в «Некрономикон» на досуге; изгнание звездным камнем Альхазреда может, в конце концов, оказаться лучшим решением этой проблемы. 
– Очень хорошо, – сказал Армитадж. Он постучал по большому тому в кожаном переплете, лежащему на столе перед ним. – Зная, что вы остановились здесь на короткое время, я первым делом забрал «Некрономикон» из комнаты редких книг этим утром. Я отметил страницу с интересующим вас отрывком, молодой человек, а второй маркер указывает на соответствующую запись, которую вы должны изучить. Теперь, пожалуйста, чувствуйте себя как дома – вы найдете ручку, чернила и бумагу прямо на столе, если вы захотите сделать необходимые заметки – мы с Лафамом вернемся через час или около того, чтобы продолжить наше обсуждение. О, текст написан на латыни 17-го века и напечатан германским черным шрифтом. Надеюсь, это не вызовет у вас никаких трудностей? Отлично, отлично! Ну, просто будьте как дома, пойдемте, Лафам. 
Дверь за ними закрылась, и я наконец осталась наедине со знаменитым «Некрономиконом». 

VI 

Тяжелая старая книга была переплетена в толстую черную кожу, сильно потрескавшуюся и шелушащуюся от времени. Она имела петли и замок из ржавого железа, как книги, напечатанные в Европе в 17 веке. Я осторожно открыл ее и был потрясен ядовитыми миазмами распада, которые проникли в мои ноздри, поднявшись с увядших, испачканных и пожелтевших страниц; тем не менее, я зашел слишком далеко, чтобы останавливаться. Подавив непроизвольный спазм тошноты, который нахлынул на меня, когда я вдохнул этот почти осязаемый запах разложения, возникший из древнего и трухлявого тома, я взглянул на толстые страницы. 

Я знал, что переводчиком был датский ученый Олаус Вормиус, родившийся в Ютландии и впоследствии прославившийся своим изучением греческого и латинского языков. Он получил из какого-то неизвестного источника копию редкого греческого перевода «Некрономикона», который византийский ученый Теодор Филитас тайно сделал с оригинала на арабском языке около 950 года нашей эры. Текст, который Вормиус использовал для своей собственной латинской версии, был, по всей вероятности, оригинальным константинопольским изданием, позже запрещенным Патриархом Михаилом. Сам перевод Вормиуса публиковался только дважды, первый – напечатанный старинным готическим шрифтом, был издан в Германии около 1400 года, второй – испанское издание 1622 года. 

Просматривая этот том, я с удивлением обнаружил, что, несмотря на большой размер страниц (которые составляли около девяти с половиной на двенадцать дюймов), на каждой странице умещалось гораздо меньше слов, чем можно было ожидать от их пропорций. Это происходило из-за широких полей и желобов, используемых наборщиком, а также из-за толстых и неуклюжих черных букв.

Любопытно, я посчитал слова на двух или трех страницах наугад, найдя в среднем около трехсот семидесяти пяти слов на каждой. 
Повествования, содержащиеся в первой книге, являющиеся личными рассказами о ранних годах собственной карьеры Альхазреда в различных странных событиях и магических или оккультных экспериментах, недолго занимали меня. Вскоре я перешел на страницу, на которой доктор Армитадж вставил первый маркер, это была страница 177, почти в середине Книги IV, и начал медленно переводить старую латынь со значительной помощью крошащегося, пожелтевшего рукописного текста на английском языке перевода Ди того же отрывка, который доктор Армитадж дал мне, и с которым я часто консультировался по некоторым более сложным вопросам. Страница начиналась следующим образом, насколько я могу вспомнить: 

«Нет проклятия, что не имеет излечения, и нет зла, против которого нет лекарства. Древние Боги живут вдали от человеческих дел, но Они не оставили нас под гнетом Тех, кто пришел извне, и Их отвратительных миньонов: ибо внутри пятиконечной звезды, вырезанной из серого камня древнего Мнара, лежит доспех против ведьм и демонов, против Глубинных, дхолей, вурми, Чо-Чо, Отвратительных Ми-Го, шогготов, валузийцев и других народов и существ, которые служат Великим Древним и Их отродьям; но он менее силен против самих Великих Древних. Тот, кто обладает пятиконечной звездой, обнаружит, что он способен командовать всеми существами, которые ползают, плавают, пресмыкаются, ходят или летают, даже к Источнику, из которого нет возврата. В земле великого Р’льех, в Й`ха-нтлее и в Йоте, на Югготе и в Зотике, в Н’кай и в К’н-йане, в Кадате-в-Холодной-Пустыне и в озере Хали, в Каркозе и в Ибе, будет он иметь силу; но даже звезды гаснут и становятся холодными, даже солнца умирают и промежутки между звездами стают все больше и больше, так и сила этих вещей однажды ослабнет – сила пятиконечного звездного камня и заклинаний, наложенных на Великих Древних добрыми Старшими Богами, и наступит время, как уже было когда-то, и станут истиной слова: 

То не мертво, что может вечность целую лежать, 
А в чуждые эпохи даже Смерть исчезнуть может. 

Но время еще не пришло, и тем не менее звездный камень из Мнара, помеченный знаком, который является Старшим Знаком, прекрасно противостоит ярости Тех, кого пленяет, и хитрости Их слуг и миньонов, которые хотят освободить своих Хозяев». 

Должен признаться, этот отрывок мало что значил для меня. Я встречал упоминания о «Мнар» и «Старшем Знак» в копии фон Юнцта, которую я читал в поезде, но я не имел ни малейшего представления о том, что эти термины должны означать. 

Второй отрывок, который доктор Армитадж отметил для меня, появлялся немного раньше в томе, примерно в середине семнадцатой главы Книги III, начиная со страницы 142. Вспомнив ту загадочную записку написанную рукой доктора Блейна, «См. «Нек». III, XVII», которую я заметил в ксотических файлах, я с некоторым волнением осознал, что это должно быть ключевым и центральным упоминанием, на которое он с такой срочностью обращал мое внимание. 

Он был значительно длиннее, чем другие записи, поэтому я скопировал его на листок бумаги для записей, которую доктор Армитадж оставил для меня, и изучил ее позже во время моего путешествия домой до такой степени, что моя память сохранила его слово в слово. Он звучит так: 

«О нисхождении Великих Древних со звезд в «Книге Эйбона» написано, что первым, кто пришел сюда, была черная тварь – Тсатоггуа, который, следовательно, спустился с тусклого Цикраноша вскоре после создания жизни на этой планете. Не через звездные пространства прошел Тсатоггуа, но через измерения, что лежат между ними, и после его прихода на эту планету местом его обитания стал тусклый и подземный залив Н’Кай, в мрачных глубинах которого он обитал неисчислимые циклы, как говорит Эйбон, до появления в верхнем мире. И после этого прибыл Великий Ктулху и все его отродья из далекого Ксота, а также Глубинные и отвратительные йугги, которые являются их слугами; и Шуб-Ниггурат с кошмарного Йаддита, и все те, кто ей служат, даже Маленькие Люди Лесов. 
Но из Великих Древних, порожденных Азатотом в самом начале, не все спустились на эту Землю, потому что Тот, Чье Имя Нельзя Называть, обитал в темном мире у Альдебарана в Гиадах, и лишь его сыновья спустились сюда вместо него. Точно так же Ктугха выбрал для своего жилища звезду Фомальгаут, где он породил страшного Афум Жаха; и Ктугха все еще пребывает на Фомальгауте, и Огненные Вампиры, которые ему служат; но что касается Афум Жаха, он спустился на эту Землю и живет в своем ледяном царстве. И ужасный Валтум, эта жуткая тварь, которая является братом черного Тсатоггуа, спустился на умирающий Марс в своем могуществе, выбрав этот мир для своего владычества…» 

Я не мог не содрогнуться от бессвязного бреда сумасшедшего, который нарушил тишину веков, говоря о таких мерзостях. Но отрывок содержал мало что из того, что я еще не изучил, поэтому я бегло просмотрел страницу, пока мой взгляд не зацепился за следующий отрывок: 

«Здесь также написано о порождениях Азатота, которые не пребывают в тайных местах Земли, но Великие Древние, когда сошли со звезд в туманный Прайм, принесли образы и подобия своих братьев с Собой. В своей мудрости именно Наружные, что служат Хастуру Невыразимому, доставили Сияющий Трапецоэдр с темного Юггота за Краем, после чего ему была придана определенная форма странным искусством в те дни, когда Земля еще не породила свою первую жизнь. И именно через Сияющий Трапецоэдр, что был талисманом самого ужасного Ньярлатотепа, Великие Древние призвали себе на помощь мощь Ползучего Хаоса в час их великой нужды, когда Старшие Боги пришли сюда в Своем гневе. 
Точно так же именно Глубинные принесли в этот мир ужасное подобие бородатого змея Биатиса, сына Йига, через которое Ему поклонялись сначала темные валузийцы еще до появления человека на этой планете, а много позже обитатели первичного Му…». 

Это, очевидно, была информация, которую доктор Блейн отчаянно побуждал меня прочитать. Правда, это подтверждало информацию, которую я уже узнал в цитате Людвига Принна, включенной в заметки Копеланда. Я продолжал читать с растущим волнением. 

«Ибо Великие Древние предвидели день и час их нужды, когда они должны призвать на свою сторону тех из своих удивительных Братьев, которые избрали далекие миры для своего проживания и принесли сюда Их изображения с этой целью. Сейчас об этих звездных идолах мало что известно людям; говорят, что они были сотворены при помощи странного талисманского искусства, и что колдуны и чародеи этой земной сферы не считаются Великими Древними достойными получить знания об этих секретах. 
Но в некоторых древних, запрещенных книгах говорится об удивительной силе, скрывающейся в таких образах, и что через них, как через окна во времени и пространстве, иногда можно призвать тех, кто обитает вдали, как это было тогда, когда Старшие Боги пришли в этот мир в своем гневе». 

Мои руки дрожали, когда я кропотливо переписывал этот отрывок, переводя его примерно на английский; и мои брови были покрыты холодными каплями пота. Ибо я знал, что стою на самом пороге скрытой истины, ради открытия которой я зашел так далеко. Я продолжал читать, уже не в состоянии отклонить эти хаотические пассажи как отвратительные извержения больного мозга: 

«И есть те, кто поклоняется Великим Древним через их образы и подобия, но здесь вы должны быть осторожны, потому что такой идол зачастую зловещий, и, как известно, время от времени пьет жизни тех, кто обращается с ним неразумно, или тех, кто ищет такие образы, чтобы призвать в эту сферу Тех издалека, кого лучше оставить в покое. Никто из людей в полной мере не знает, как уничтожить такие образы, и многие из тех, кто стремился разрушить их, нашли свою собственную гибель; но против таких образов со звезд «Старший Знак» обладает очень великой силой. Хотя вы должны остерегаться, чтобы не допустить конфликта между Тем, что вы вызываете для уничтожения, и подобием того, что дремлет вдалеке, чтобы не быть проглоченными и поглощенными, и тем самым уничтожить себя, в том числе даже свою бессмертную душу». 

Я смотрел на слова, которые поспешно перевел на английский, и мой разум оцепенел от внезапной догадки. 

VII 

Некоторое время спустя в кабинет вернулся доктор Армитадж, которого, как и прежде, сопровождал доктор Сенека Лафам, а также молодой человек примерно моего возраста, который был представлен мне как мистер Уинфилд Филлипс, помощник доктор Лафама. 
Я словно медленно выходил из транса и что-то пробормотал, стараясь естественным образом ответить на любезное приветствие юного Филлипса. Доктор Армитадж посмотрел на меня долгим проницательным взглядом и мрачно улыбнулся. 

– Я чувствую, молодой человек, что вы испытали небольшой шок. Тьфу, мальчик, не стыдись этого – лучшие умы, чем ты или я, были обеспокоены тем, что они нашли на кошмарных страницах Алхазреда! Это книга, которая никогда не должна была быть написана; но будучи написанной, эта книга заслуживает лишь того, чтобы сжечь ее – и я говорю это со всей серьезностью, я, ученый, человек, который любит книги и который служит им. Но мир не создан для нашего удовольствия, юный Ходжкинс, – и читавший «Некрономикон», очень скоро убеждается в этом. 

Я посмотрел на старого джентльмена в замешательстве. Подтекст его слов был довольно пугающим. По его сочувствующей манере и важности его замечаний я пришел к выводу, что некий элемент глубокой и ужасной космической истины скрывается за этими древними и мрачными мифами. Я уже наполовину убедил себя в этом в своем собственном уме, несмотря на кажущееся безумие этого понятия; слушая подобные серьезные подтверждения о других зияющих заливах и трещинах в привычной схеме обычной жизни, в которой я проводил свои дни до этого, – заливах, в которых можно было увидеть гигантские и ужасно внушительные формы, которые скользили, ползали и скрывались за маской и притворством так называемой «реальности». Следующие слова, произнесенные библиотекарем, вне всякого сомнения доказали мои страхи. 

– Да, юный Ходжкинс, это не просто старая, забытая, первобытная мифология, с которой мы здесь имеем дело, но нечто бесконечно более реальное, ужасное и сильное, – трезво сказал старик. Он взглянул на доктора Лафама и молодого Филлипса. – Все мы, находящиеся в этой комнате, имели некоторый опыт работы со страшной правдой, стоящей за этими старыми суевериями, и мы тоже подходили к тому моменту, на котором вы сейчас стоите; и мы понимаем чувства, от которых вы, должно быть, страдаете в этот момент. Будьте спокойны, юноша: вы среди друзей. 

Доктор Лафам прочистил горло и заговорил тихим, размеренным голосом. 

– Вы должны понять, сэр, сколько правды скрывается за этими хаотичными старыми легендами, мы в настоящее время не знаем. И сами легенды и книги, которые остаются нашими основными документами по этому вопросу, были написаны суеверными и примитивными умами, незнакомыми со сложными концепциями современной физики и астрономии, что довольно очевидно. Мы пока не можем серьезно относиться к этим легендарным писаниям, как к точным и буквальным утверждениям исторического или научного факта. Мы должны смотреть по ту сторону легенд, интерпретируя их в свете современных знаний. 

– Совершенно верно, – согласился Армитадж. – Мы не имеем дело с богами, демонами или сверхъестественными силами, мой мальчик, – убери весь этот мистический мусор из своей головы! Какими бы ни были эти так называемые Древние, и какова бы ни была природа и степень их сил, они не являются ни божественными, ни дьявольскими. И, конечно же, в них нет ничего сверхъестественного. Я думаю, что лучше их представлять как внеземных существ, бывших обитателей других планет или звездных систем, которые пришли сюда давным-давно и которые теперь дремлют в отдаленных уголках земного шара, – что-то вроде состояния анабиоза, как, например, с самим Ктулху. Альхазред говорит об этом чудовище как о «спящем и видящем сны». Это довольно точное описание состояния жизнеспособности в стазисе, если учесть, что у Альхазреда не было надлежащей научной терминологии для описания такого состояния. А также позвольте мне отметить, что эти существа, несомненно, очень умны, – ибо они способны каким-то образом преодолеть огромные межзвездные расстояния – они не похожи на человека и не страдают от каких-либо ограничений, присущих нашим собственным хрупким и недолговечным плотским обиталищам. У нас есть немало доказательств того, что они даже не состоят из того же вида материи, что и мы, и не имеют подобных нашим чувства. Возможно, их нормальная продолжительность жизни измеряется в геологических эпохах, а не в библейских шестидесяти годах плюс-минус десятилетие. 

К этому времени мой разум находился в полном замешательстве, как вы можете себе представить. Изо всех сил пытаясь победить мое отвращение к этим суровым и неприятным фактам, и пытаясь ясно мыслить, я запутался в вопросе о том, как такие существа могут быть уничтожены. Доктор Армитадж выглядел обеспокоенным. 

– Мы пришли к печальному выводу, молодой человек, что они на самом деле не могут быть уничтожены. Если бы они имели предрасположенность к смерти или разрушению, то, несомненно, противоборствующая им раса, так называемые «Старшие Боги», убили бы или уничтожили их, вместо того, чтобы заключать в тюрьму или изгонять, и все соответствующие тексты согласны с тем, что их нельзя уничтожить. Однако, неспособная к распаду, своеобразная структура неизвестных типов материи, из которой они состоят, кажется, включает один встроенный дефект – ахиллесову пяту, если хотите. Другими словами некая неизвестная и неизмеримая форма излучения или силовые поля, по всей видимости, обладают способностью подавлять их. Позвольте, я покажу вам. 
Он подошел к большому шкафу из шпона, который мы использовали в Институте для хранения мелких и хрупких артефактов, и достал плоский поднос, накрытый бархатной тканью, который перенес на стол. Большое количество мелких минеральных предметов было разложено на подносе на бархатной подкладке; это были кусочки темно-серого камня или кристаллического минерала, каждый из которых был в форме обычной пятиконечной звезды. Сначала я не мог понять, были ли эти каменные объекты натуральными или изготовленными, но в центре некоторых из них был вырезан овальный символ или рисунок, похожий на египетский картуш. Этот резной символ был похож на изображение человеческого глаза, или так просто казалось стороннему наблюдателю. Объекты, или артефакты, варьировались по размеру от звездообразных камней, настолько маленьких, что вы могли бы покрыть их монетой в десять центов, до таких, которые были размером с ладонь с растопыренными пальцами. Только на более крупных камнях был изображен в центре похожий на глаз картуш. 

– Давай, потрогай их, если хочешь, они безвредны для существ, состоящих из обычной земной материи, – сказал доктор Армитадж. Я взял один из камней и с любопытством взвесил его на ладони. На ощупь он был гладким, ровным и холодным, напоминая хрусталь; но каменистое вещество было непрозрачным и удивительно тяжелым. Я бы сказал, тяжелее, чем кремень или железный камень; почти такой же тяжелый, как кусок свинца такого же размера. На ощупь камень испускал слабое, почти незаметное покалывание, как если бы он был каким-то образом пронизан небольшим электрическим зарядом. Не являясь геологом, я был сбит с толку природной структурой этой вещи. 

– Вы знаете, что это, конечно же? – спросил Армитадж. 

– Я думаю, один из звездных камней из Мнара, – сказал я, пожимая плечами, – как описано в отрывках из «Некрономикона», который я только что прочитал. 

– Точно! Или, по крайней мере, таково наше собственное предположение, – кивнул Армитадж. – Они были найдены в северо-восточных частях Месопотамии, в регионе, который как мы подозреваем, но не можем этого доказать, был приблизительным местом существования древнего Мнара. Пока что не найдено никаких следов городской застройки, но последующие раскопки еще могут обнаружить – либо город Сарнат, либо Иб, как в тексте Альхазреда названы эти городские центры. Буквально сотни этих звездных камней были обнаружены, разбросанными вдоль южного маршрута, по которому, как нам кажется, следовала какая-то древняя миграция… 

– Очевидно, что этим маршрутом двигалась кишитская миграция, – сказал Лафам. – В четвертой книге Альхазреда описывается, как последователи пророка Киша бежали из Сарната перед его разрушением, унося звездные камни как средство защиты, данное им Старшими богами. 

– Да, да, – хрипло сказал Армитадж, – но мы снова вернулись к мифологии, мой дорогой Лафам, и ни один из этих вопросов еще не был признан. Возможно, никогда не было такого города, как Сарнат, или пророка по имени Киш, указанных в легендах; все, что мы знаем, это то, что звездные камни действительно существуют, потому что мы их нашли. 

– О, хорошо, ты сомневаешься в Томасе! – хихикнул Лафам. – Но, по крайней мере, мы знаем, что звездные камни и их сила против Древних были известны и использовались с очень древних времен. Экспедиция Мискатоника в Месопотамию в 1910 году нашла достаточно доказательств того, что звездные-камни выкапывали снова и снова, на протяжении веков – некоторые из раскопок предполагали ассирийские и вавилонские даты, другие – ранне-династический египетский период и даже средневековую Персию. Совершенно очевидно, что многие народы в древности знали о защитных свойствах камней из Мнара и выкапывали их как средства защиты против монстров альхазредской демонологии… 

В тот момент, когда дискуссия казалась была на грани перерастания в заумный и довольно резкий научный спор, молодой Уинфилд Филлипс дипломатично предложил нам всем пройти в обеденный зал факультета на завтрак. 


Столовая была просторной и прекрасно обставленной, стены обшиты панелями из натурального дуба, натерты вручную светящейся патиной и украшены строгими, официальными портретами пожилых профессоров университета. Мы пообедали тем, что оказалось традиционным блюдом Новой Англии – супом из моллюсков. Никогда до этого не пробовав сочного рагу, так как его редко подают в Южной Калифорнии, мне было любопытно, а также я был немного осмотрителен; нет необходимости говорить о том, что я нашел это блюдо восхитительным. 

Сенека Лафам и Генри Армитадж спорили во время трапезы о том, каким образом звездные камни могут быть использованы для нейтрализации зловредного влияния, излучаемого или сконцентрированного внутри статуэтки Понапе. Из этой дискуссии, казалось, что значительная часть их знаний об альхазредской демонологии была, в конце концов, просто предположительной или теоретической. Доктор Лафам считал, что простое размещение камня из Мнара в непосредственной близости от нефритового идола могло бы противодействовать или свести на нет его вредные влияния. Седовласый библиотекарь, однако, возражал: он высказал свое мнение о том, что звездный камень следует использовать в каком-то ритуале, чтобы обезопасить статуэтку. Молодой Уинфилд Филлипс мало что мог предложить обеим сторонам дебатов, и он сосредоточился в значительной степени на исходящем паром бульоне перед ним. 

В тот день, после того как доктор Лафам отменил запланированную лекцию, мы собрались в комнате редких книг великой библиотеки, изучая Альхазреда, дю Норда, Принна, д’Эрлетта, Шрусбери и других главных авторитетов в этой странной, жуткой мифологии. Если какой-либо ритуал, как тот, о котором говорил Армитадж, действительно существовал, его нельзя было найти в основных справочных работах. 

Я потратил часы, переживая, что мое долгое путешествие в северную Новую Англию было напрасным, боясь, что каждый прошедший час приближает нас и наш мир к тому моменту, когда директора Института Санборн могут случайно и неосознанно решиться выставить статуэтку перед публикой. Когда и если будет это иметь место, никто не мог бы точно сказать, какая ужасная и злобная угроза может таким образом быть раскрыта для ничего не подозревающего и беспомощного человечества. Природа опасности, которой боялся и страшился бедный безумный доктор Блейн, была нам еще неизвестна. 

В тот вечер, когда я прогуливался по хмурым зимним улицам до своей комнаты в клубе, мой разум был в смятении от бесформенных страхов и молчаливых ужасов. Я не знал, что должен сделать, чтобы предотвратить огромную и мрачную опасность, нависшую над всеми нами. Я только знал, что должен что-то сделать. Но что? 

Газетный киоск на углу попался мне на глаза; я остановился, чтобы купить экземпляр вечерней газеты. Позже, в моей уютной комнате, задремав над газетой в кресле, я внезапно проснулся. Не произвольно мой взгляд упал на открытую, но непрочитанную страницу газеты, лежащую у меня на коленях. Один черный заголовок все увеличивался и увеличивался в моем поле зрения, пока не затмил все остальное. 

«Проклятый» идол будет впервые выставлен на обозрение публики. 
Таинственная статуя будет представлена на выставке в Калифорнии в понедельник. 

Понедельник! А сейчас был вечер пятницы! При всей удаче и скорости самых лучших в мире и самых совершенных путевых линий я не смог бы вовремя добраться до Сантьяго, чтобы предотвратить это. 

VIII 

В полдень следующего дня, 22 марта, Армитадж и Лафам с тревогой прощались со мной на железнодорожной станции. Я поспешно сочинил и отослал телеграмму директорам накануне вечером, прося их отложить до моего возвращения выставку статуэтки Понапе. Увы, они бы посчитали меня таким же невменяемым, как бедный доктор Блейн, если бы я осмелился намекнуть на причины, по которым я просил их об этой задержке. Лучшее, что я мог сделать, чтобы явить им вескую причину удалить статуэтку из Южной галереи и вернуть ее под охрану сейфа в кабинете куратора, – это заявить (конечно, весьма ошибочно), что я обнаружил новую информацию, которая доказала, что идол был мистификацией. 

Я надеялся, но не мог быть уверен – что этого будет достаточно. Это были предусмотрительные и осторожные люди, как я знал, которые пойдут на все, чтобы избежать замешанности Института в чем-либо неуважительном или сомнительном. С другой стороны, они были жизненно заинтересованы в дальнейшем успехе и популярности Института; и общественное любопытство к загадочному изображению, раздуваемое до блеска репортажным сенсацией, было подобно «белой горячке». Как известно, эта фигурка привлекла бы толпы публики. 

Моя единственная надежда заключалась в том, что их благоразумие перевесит их стремление к широкой посещаемости. 
– Прощай, мой мальчик, – сказал доктор Армитадж, крепко сжав мою руку. Его прекрасные, аристократические черты выглядели напряженными и взволнованными, а его острые голубые глаза были омрачены тревогой. – Будем надеяться, что ты успеешь… а наш маленький подарок окажется полезным! 

«Дар», о котором он говорил, в тот самый момент лежал в левом внутреннем нагрудном кармане моего костюма. 
Я попрощался, поблагодарил Армитаджа и Лафама за их любезный интерес, заботу и щедрость. Затем я поднялся в вагон и последовал за носильщиком, нагруженным моими сумками, в купе. Последний взгляд через запотевшее окно на две фигуры в пальто, и вот они уже исчезли в волнении и шуме отправления. 


О моей долгой поездке домой мало что можно рассказать. Час за часом, миля за милей я прокладывал свой путь через просторы континента. Я снова пересел на другой поезд в гулком продуваемом Бостонском терминале; снова я часами смотрел как монотонно деревни и холмы, города и пригороды, поля и равнины проносились мимо моего окна. 

Я снова пытался скоротать время, изучая «Unaussprechlichen Kilten». Оказалось, что фон Юнцт мало что мог пролить на тайны звездного камня из древнего Мнара, хотя он обсуждал его в нескольких местах, рассуждая научным и утомительным языком о его предполагаемой эффективности против демонов Альхазреда. Он, казалось, был главным образом заинтересован в том, чтобы обосновать научными терминами и цитатами, что так называемый «Старший Знак» и «Сигил Сарната», а также «Знак Киш», были терминами, относящимися к одному и тому же объекту, и этот объект был не чем иным, как звездообразным артефактом неведомого серого камня из незапамятного Мнара. Оставалось неясно, был ли «Старший Знак» самим звездным камнем или просто похожей на картуш эмблемой, вырезанной на более крупных каменных экземплярах. 

Эту эмблему или сигил я изучал под небольшим, но мощным объективом, который взял с собой в чемодан с книгами и материалами для письма. Это был любопытный архаичный символ, совершенно не похожий ни на один другой известный мне примитивный или доисторический символ или глиф. Под увеличительным стеклом он казался овалом, нарушенным с обоих концов, с чем-то посередине, как башня или монолит из зазубренных линий, или, возможно, это должно было представлять собой стилизованное дерево. Во всяком случае, овальный картуш с вертикальной башней в центре напоминал не что иное, как кошачий глаз, за исключением того, что зрачок с вертикальной щелью был, как я уже сказал, с зазубренными краями. 

Я задавался вопросом, должен ли символ означать горящую башню, и вдруг вспомнил фразу из этого адского беспорядка бессмыслицы на самых запутанных и хаотических страницах «Некрономикона»: 

«Они спустились из звездного пространства на Землю, чтобы сурово и жестоко осудить своих бывших слуг, и Они передвигались по Земле, ужасные в Своем гневе, как могучие Башни Пламени, которые ходили, как Люди. Да, воистину так и было написано в древности – Внушающие ужас Старшие Боги в Своем великом гневе в Час Их пришествия». 

Как могучие Башни Пламени… это то, что означал знак на звездных камнях? Была ли это печать и эмблема Старших Богов? И было ли это изображение Их подобием? 

Мои мысли были далеки от этого места и времени; я испуганно и незряче смотрел на улицу сквозь залитые дождем окна, затуманенные паром, пока грохочущие колеса поезда пожирали милю за милей. 


В то время как мое путешествие в Массачусетс было довольно неторопливым, графики и расписание были подобраны с комфортом и удобством, моя поездка домой была совсем другим делом. Каждый фактор был принесен в жертву скорости; не имело значения, смогу ли я сесть на поезд, который предоставляет спальные места, или частное купе, или даже вагон-ресторан. Время было единственным бесценным товаром, и все другие соображения уступили место срочности. 

Что касается моего душевного состояния во время долгого пути домой в Южную Калифорнию, я могу только сказать, что это было полное замешательство. Вопреки самым ясным и осторожным аргументам логики и разума я более чем наполовину принял ужасную, жуткую, трансцендентную правду, скрывающуюся за мрачными старыми мифами о Ктулху, его братьях и его чудовищных отродьях. 

С самых ранних лет я всегда был чем-то вроде рационалиста, когда дело доходило до мистического, материалиста, когда дело касалось вопросов религии, и агностика в отношениях со сверхъестественным и выдающимся. Боги, призраки, дьяволы, магические обряды – эти (как думал я самодовольно, в своем плачевном, но «просвещенном» невежестве) принадлежали детству человеческой расы. Я чувствовал, что в современную индустриальную эпоху, третьего десятилетия 20-го века, у нас было мало времени или терпения, чтобы тратить его впустую на потрясения из-за огромного количества устаревших суеверий и старомодных, умирающих вероучений. 

Можно найти людей воспитанных и имеющих образование, людей с блестящим интеллектом и большими схоластическими познаниями, которые осторожно, но трезво признавали, что такие вещи могут потрясти хрупкие основы моих собственных материалистических предположений. Ткань вселенной, как ее представляли Ньютон и Коперник, Галилео и Эйнштейн, Дарвин и Фрейд, внезапно показала голые и потрескавшиеся участки, соединяющиеся благодаря разрывам, дырам и лакунам с ужасающими безднами жуткого ужаса и древнего нечестивого зла. Когда такие ученые, как Армитадж и Лафам – да, и Блейн и Копеланд – были вынуждены признать реальность сверхъестественного или ультра-земного, как я мог цепляться за дрожащие фрагменты моей собственной научной веры? 
В таком настроении все усиливающегося понимания и растущей веры в ужасы первобытного мира, о которых не догадывались даже в самых мрачных мифах и суевериях, я продолжал свое путешествие по континенту. И наконец, приблизился к Сантьяго. 


Это было четыре часа утра 26 марта. Серое, пасмурное утро, зимнее, умытое дождем и унылое. Холодный и влажный ветер дул с темного Тихого океана, в неизвестных глубинах которого могут скрываться фантастические пережитки забытого прошлого этой древней планеты. Мои глаза были красными от недосыпания, моя голова пульсировала от усталости, мое тело дрожало и напрягалось от возбуждения. Я разбудил извозчика, спящего за рулем своего потрепанного Форда, припаркованного перед железнодорожной станцией, и велел ему отвезти меня в Институт Санборн. 

– Откроется не раньше девяти, мистер, – проворчал он, широко зевая. – Будет еще закрыт в этот час. 

Я нетерпеливо покачала головой, забрался на заднее сиденье и поставил багаж рядом с собой. 

– Я работаю там, и у меня есть ключ. Поехали! 

– Ладно, ладно, попридержи лошадей, – пробормотал он и начал возиться с дросселем. Старый Форд кашлянул, булькнул, затем вяло вернулся к громыхающей жизни. Мы отъехали от обочины и поехали по темным пустым улицам, за исключением собаки, роящейся в мусорных баках сбоку от «Уютного дубового бара и гриля». И тумана… холодного, мягкого, влажного тумана… который извивался, сворачивался и плыл по тусклым улицам, как мистические щупальца какого-то огромного и призрачного морского существа. 

Институт был построен далеко от дороги на перекрестке улиц Санчеса и Уайтмена на противоположной стороне города, посреди эксклюзивного участка больших усадебных домов под названием «Мар-дель-Виста». Первоначально имение и само здание были домом Карлтона Санборна II, который унаследовал его от своего знаменитого отца-миллионера. После его смерти дом и территория, а также его собственная всемирно известная коллекция тихоокеанских древностей были переданы в дар государству на основе бессменного фонда, который и создал ядро нынешнего музея. 

Должно быть, было уже половина пятого утра, когда старое большое громыхающее такси подъехало к большим кованым воротам и выпустило меня. Я довольно щедро заплатил водителю и смотрел, как он уезжает в клубящемся тумане. Затем я открыл ворота своим ключом, вошел, закрыл за собой огромные створки, оставил свой багаж в домике сторожа и поспешно направился по дорожке к главному входу. 

Я вошел в небольшую скромную боковую дверь, которой пользовались сотрудники. Здание не освещалось ночью, коридоры и выставочные залы, таким образом, тонули в густом мраке, из которого жутко выглядывали огромные примитивные идолы, подобно таящимся обитателям какого-то темного загробного мира. Но было достаточно слабого серого предутреннего света, который просачивался через высокие окна, чтобы я мог пробираться через лабиринт комнат. 

Я направился прямо в Южную галерею, где будет представлена коллекция Копеланда. Мне пришло в голову вызвать и привлечь внимание нашего ночного сторожа мексикано-американского происхождения по имени Эмилиано Гонсалес, но по какой-то причине я держал язык за зубами. Я не могу объяснить причину, побудившую меня не привлекать его внимание. Совершенно очевидно, что у меня не было предчувствия ситуации, в которую я неожиданно попаду; но что-то было в воздухе этого места, странное напряжение, жуткое безмолвие, похожее на тишину гробницы, которое побудило меня к осторожности и молчанию. 

Я осознал, что мое сердце билось легко, но быстро, а мои ладони были влажными от пота. Мое дыхание стало коротким, поверхностным, тяжелым: я был – испуган, но – из-за чего? Вокруг меня были знакомые стеклянные витрины, настенные ковры, статуи и резные фигурки, которые я видел тысячу раз до этого. Почему я чувствовал напряжение и трепет, я не могу объяснить. Все, что я могу предложить в качестве объяснения – предположение, что в некотором эфирном смысле за пределами физической пятерки чувств я почувствовал сверхъестественную и злую силу, проснувшуюся и таящуюся в темных стенах музея. 

Внезапно я повернул за угол и оказался у входа в галерею, которая была моей целью. 

И предстал передо мной – ужас! 

IX 

С этого момента я должен проявлять большую осторожность и аккуратность в выборе слов, чтобы точно описать то, что я увидел и почувствовал. 

Зал был длинный, широкий и с высокими потолками. Высокие окна открывали вид на залитые мраком сады. Рассвет только начинался, и сама галерея была тускло, но достаточно освещена проникающим бледным светом. 

Артефакты из коллекции Копеланда были расположены вдоль стен и в длинных витринах с аккуратными ярлыками или плакатами, описывающими происхождение каждой древности. 

Прямо передо мной – почти у моих ног – лежало тело сторожа лицом вниз в луже крови. Я сразу понял, почти инстинктивно, что бедный старик мертв. Что-то в том, как он лежал, растянуто и словно бы смято, подсказало мне, что его тело лишено жизни. Это было похоже на сверток одежды, небрежно брошенный на пол. Все, что могло лежать в такой позе и так неподвижно, не могло быть живым; мне не нужно было видеть, что затылок его был раздавлен, как от удара крепкой дубинки, чтобы понять, что передо мной труп. 

Я посмотрел поверх тела… до самого конца зала. 

Статуэтка Понапе стояла на пьедестале лицом ко мне. Она занимала центральное место в галерее: все внимание было бы обращено на нее. 

И была жива. 

Жива и разумна настолько странным образом, что почти невозможно это описать неуклюжими словами. Резные глаза сверкали жутким чувством. Они были знающие; знающие и бдительные… 

Вокруг кумира разливалось свечение странной и безымянной силы. Это была почти видимая, почти ощутимая, довольно странная энергия. Вы знаете, как твердые здания, кажется, колеблются, когда волны тепла поднимаются от раскаленного тротуара залитой солнцем улицы. Так было с идолом Зот-Оммога. Высокие окна позади идола дрожали, как будто сам воздух был пронизан этой пульсирующей силой, исходящей из холодной гладкой массы резного камня. 

Аура силы изливалась наружу из идола; это было отчетливо видно. Рябь, которая искажала фон, расширялась наружу, подобно небольшим волнам, вызванным камешком, брошенным в неподвижные воды. 

Я почувствовал огромную силу, запас бесконечной космической энергии, каким-то образом запертой в ткани каменного предмета, как электрическая энергия хранится в батарее. И эта сила была уже запущена. То, что спало в кристаллических атомах холодного камня, было теперь бурно активным. 

И было что-то еще. Интеллект – обширный, глубокий и злобный – смотрящий из каменного предмета – разум, удивительный и ужасный, который теперь проснулся – проснулся – и наблюдал! 

Внезапно, без какого-либо желания с моей стороны, перед моим мысленным взором раскрылись страницы проклятого и богохульного «Некрономикона», который я с содроганием читал в Аркхеме… и один отрывок на желтой странице проявился с четкой и отчаянной ясностью… 

«Как передается по секрету в некоторых древних, запрещенных книгах – удивительная сила скрывается в таких образах, и что через них, как через странные окна во времени и пространстве, Тех, кто обитает в неведомых далях, иногда можно призвать или вызвать сюда…» 

Даже в тот самый момент, когда этот кусочек древних знаний пронзил мой мозг с неотразимой настойчивостью, мои глаза дрогнули и опустились перед резным взглядом каменной твари. И я увидел то, что стояло перед ним на коленях – то, что сразило старого Гонсалеса, и теперь пресмыкалось перед Образом из Запределья. 
На первый взгляд это выглядело как обычный человек полинезийской или монголоидной расы, возможно, полукровка. У склонившегося перед идолом была жирная кожа медного цвета, раздутое, без подбородка лицо с выпученными, мутными глазами, простая сплющенная щель вместо носа. Он был одет в дешевые одежды, которые купцы-моряки могли купить в ломбарде на ночной набережной, а вокруг его головы был обернут кусок темно-зеленоватой ткани, напоминающей тюрбан. Любопытно, что его руки были скрыты в перчатках… 

Но было что-то в нем, что-то в ненормальности его покорной позы, в странном выпуклом теле под мешковатым костюмом, что-то в приземистой, обвисшей, жабоподобной тучности его сгорбившейся, склонившейся фигуры, что заставило зашевелиться волосы на моем затылке, наполнило мой сухой рот кислой желчью и породило ужасный, нервирующий страх, пронзивший мой мозг. 

Это и его запах – смешанная вонь соленой воды и безымянного разложения… 

Он повернулся, вытаращив на меня свои странные похожие на лягушачьи глаза. Одна покрытая рукавицей рука неуклюже метнулась в мешковатый карман и выхватила револьвер. Затем он поднялся на ноги неописуемым плавным движением и направил на меня свое оружие. Когда он сделал это, обернутый вокруг его головы зеленый тюрбан распался, и я увидел и громко закричал от того что увидел, когда понял что у него нет ушей, нет ушей вообще. 

У меня не было оружия, но что-то твердое и тяжелое прижималось к моему сердцу – что-то, завернутое в шелковую ткань, что я нес во внутреннем нагрудном кармане всю дорогу от Аркхема. Онемевшей рукой я вытащил это, развернул и поднял – талисман из серого камня в форме морской звезды из потерянного Мнара, на котором последователи Киша выгравировали «Старший Знак» во времена темного рассвета. 

Увидев звездный камень человек с жирной кожей в мешковатом костюме громко закричал – клейкий, жадный звук, который, клянусь, никогда не исходил из человеческого горла, – и широко раскинул руки, словно для того, чтобы оградить идола своего космического бога от осквернения. 

И я бросил звездный камень. 

Что произошло дальше, мне не хватает слов, чтобы описать. Но я попробую. 

Звездный камень ударил по отвратительной морде идола. И звездный камень, и идол исчезли – исчезли в беззвучной яркой вспышке света – света, который горел черным – света, который был отрицанием яркости, вместо самой яркости. 

Воздух, всасываемый внутрь мгновенным разрушением материи, закружился, взъерошив настенные ковры из ткани тапы. Затем, в следующее мгновение ока, огненная молния вырвалась из вихря небытия, где идол стоял еще мгновение назад. 

Зубчатые полосы электрического огня пронзили комнату. Окна разбились наружу; я был брошен на пол; земля задрожала. 

Молния коснулась ствола револьвера в руках полукровки в тюрбане, который стоял неподвижно, словно парализованный. Коснулась и ударила. И окутала его раздутое деформированное тело в обжигающих потоках электрического пламени. 

Он корчился с неописуемой плавностью движений, настолько волнообразных и бескостных, что волны чистого ужаса пронзили мой мозг. Затем он опустился на пол. Он не падал, как падал бы человек, но медленно оседал, как масса жидкого желе, теряющая очертания и форму. 

Запах ворвался в мои ноздри, вонь невероятного распада и разложения, которая превзошла все другие запахи в своей мерзкой и истинной испорченности. 

Зал горел; черный дым клубился вокруг меня. Я словно онемел с ног до головы, как будто от парализующего шока; я попытался пошевелиться, но не смог, и тогда мой мозг, который взглянул на самый край Ямы – и дальше – подвел меня. И я больше ничего не осознавал, пока несколько часов спустя не проснулся на белой кровати в госпитале Милосердия. 

Мне говорят, что у меня ожоги второй степени и что я был временно парализован от нервного шока. Эти идиоты отправили меня в психиатрическое отделение, «для дальнейшего обследования», как они объясняют успокаивающе. Они говорят мне, что я убил бедного старого Гонсалеса, ночного сторожа, который натолкнулся на меня, когда я пытался украсть или уничтожить статуэтку Понапе; но они только неверующе улыбаются и качают головами, когда я говорю им, что это сделал не я, а полукровка. Они спрашивают меня, где я спрятал статуэтку, и зачем я поджег Южную галерею, и что случилось с тупым инструментом, с помощью которого, как они утверждают, я забил бедного Гонсалеса до смерти. Но они не отвечают мне, когда я спрашиваю их о другом теле… о теле другого человека, проклятье, о человеке, который совершил убийство, о той твари, что выглядела и ходила как человек… почему они не говорят мне, что стало с другим человеком? 


Приложение к заявлению Артура Уилкокса Ходжкинса, 34 Миссион-стрит, Сантьяго, Калифорния. Вышеприведенное утверждение, расшифрованное из стенограммы Р. А. Уоллиса, государственного стенографиста, 29 марта 1929 года, завершается на этом этапе, потому что здесь обвиняемый потерял последовательность, его речь переросла в рыдания, после чего ему дали сильное успокоительное и насильно вернули в психиатрическое отделение госпиталя Милосердия, откуда он был позже переведен в Санаторий Данхилл, округ Сантьяго, под присмотр доктора Харрингтона Дж. Колби.

Считается, что обвиняемый никогда не восстановится в достаточной степени, чтобы предстать перед судом. 

К вышеуказанному заявлению прилагаются отчет коронера о трупе покойного Э. Гонсалеса и психиатрические записи обвиняемого. Также прилагается: отчет офицера В. Дж. Уитби, патрульного, который обнаружил тело. 


Выдержки из отчета офицера В. Дж. Уитби: 

2. Вошел в помещение примерно в 5:04 утра 26 марта путем принудительного открытия главной двери. Часть помещений, позже названная мне как Южная Галерея, была подожжена в нескольких местах, а окна в задней части зала были разбиты. Использовал телефон в зале для вызова пожарной охраны; частично потушил пламя с помощью необходимого оборудования в коридоре. 

3. Примерно в 5:15 были обнаружены два тела: (1) умерший мужчина испанского происхождения, возраст около 60 лет, в форме ночного сторожа; причина смерти – повреждение основания черепа, очевидно, вызванное тупым предметом; (2) тело находящегося без сознания мужчины, возраст около 30 лет, пострадавшего от воздействия шока или вдыхания дыма, или и того, и другого. 


7. У основания почерневшего от воздействия огня пустого стенда в дальнем конце зала, примерно в 20 футах от белого мужчины, находящегося без сознания, я заметил большую лужу желеобразной жидкости в обильных количествах (несколько галлонов). Природа жидкости неизвестна, но слизистая по консистенции и крайне неприятного запаха, как что-то давно мертвое и гнилое. В этой луже я заметил грязный костюм и что-то напоминающее пару перчаток или рукавиц. Невозможно восстановить упомянутые предметы одежды, так как они побывали в опасной близости от пламени в этой части Южной галереи. Позднее выяснилось, что желеобразная жидкость полностью испарилась к тому времени, когда пожарная часть погасила пламя; одежда была практически разрушена, но выглядела не сгоревшей, а словно разъеденной в жуткие лохмотья, как от погружения в какую-то кислоту. Но никаких костей или остатков человеческой плоти обнаружено не было. Что бы это ни было, оно растаяло, как большая медуза, которая быстро разлагается под открытым небом. 

(Подпись) В. Дж. Уитби, П.Д. 
Значок № S/SC-104. 


10 апреля 1929 года в газете «Страж» округа Сантьяго была опубликована новость: 

«Проклятая статуя» принимает последние жертвы 

Подозреваемый в убийстве считается безумным. 

На закрытом заседании в здании уголовного суда в десять часов утра судья Максвелл Дж. Чейз официально передал санаторию Данхилла мистера Артура Уилкокса Ходжкинса с 34 Миссион-стрит, из этого города, и признал его психически некомпетентным предстать перед судом за беспричинное и жестокое убийство Эмиля (сокр) Гонсалеса, также из этого города. Гонсалес – американский гражданин мексиканского происхождения, ранее работавший ночным сторожем в Институте древностей Тихого океана Санборн, был найден забитым до смерти ранним утром 26 марта этого года. Рядом с трупом было обнаружено лежащее без сознания тело подозреваемого в убийстве мистера Ходжкинса, очевидно, страдающего от нервного шока. Эта трагедия произошла в Южной галерее музейного крыла Института, в пределах 20 футов от постамента, на котором пресловутая «Статуэтка Понапе» была выставлена на всеобщее обозрение за два дня до этого… 

…Затем сотрудник психиатрической клиники округа Уилсон пришел к выводу, что мистер Ходжкинс безнадежно безумен, и рекомендовал суду отправить пациента в санаторий Данхилл на постоянной основе. Судья Чейз согласился, и документы о данном обязательстве были подписаны в присутствии трех врачей… 

…остается нераскрытым так же происхождение таинственного огня, который бушевал в течение трех четвертей часа в Южной галерее. Также не раскрыта тайна исчезновения самой статуэтки, местонахождение которой остается неизвестным. 


1 перевод с немецкого: «Сомнительно, что эта книга является основой оккультной литературы». 

2 Реставрация Бурбонов – восстановление власти монархов – представителей династии Бурбонов во Франции на период с 1814 по 1830 годы. 

3 Генри Дейвид Торо (12 июля 1817 – 6 мая 1862) – американский писатель, мыслитель, натуралист, общественный деятель. 

4 Генри Уодсворт Лонгфелло (27 февраля 1807 – 24 марта 1882) – американский поэт и переводчик. Автор «Песни о Гайавате» и других поэм и стихотворений. 

5 Вашингтон И́рвинг (3 апреля 1783, Нью-Йорк – 28 ноября 1859) – американский писатель-романтик, которого часто называют «отцом американской литературы». 

6 Уолт Уитмен (31 мая 1819 – 26 марта 1892) – американский поэт и публицист. 

7 Джон Гринлиф Уиттьер (17 декабря 1807 – 7 сентября 1892) – известный американский поэт, публицист, квакер и аболиционист. 

8 Джеймс Расселл Лоуэлл (22 февраля 1819 – 12 августа 1891) – американский поэт, педагог, эссеист и дипломат. 

9 Коттон Мэзер (12 февраля 1663 – 13 февраля 1728) – американский проповедник, религиозный моралист, биолог и медик, плодовитый писатель и памфлетист, публицист, эссеист.

Перевод: Роман Дремичев

Обложка: Greg Bobrowski

LOVECRAFTIAN
LOVECRAFTIAN
lovecraftian.ru

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.

Похожие Статьи