Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
richard franklin sirajt hranitel znanija - Ричард Франклин Сирайт: Хранитель Знания

Ричард Франклин Сирайт: Хранитель Знания

Рассказ относится к межавторскому циклу “Мифы Ктулху. Свободные продолжения”, и впервые опубликован в 1992 году, уже через много лет после смерти автора, хотя написан он где-то в конце 30-х годов, когда Сирайт переписывался с Г.Ф. Лавкрафтом. Вот цитата из книги Глеба Елисеева “Лавкрафт”: “Летом 1933 г. Лавкрафт также получил письмо от бывшего телеграфиста Р. Сирайта, просившего обработать некоторые из его рассказов и помочь с их публикацией. Фантаст счел эти тексты вполне профессиональными, хотя и дал ряд советов автору. После этого Сирайту удалось пристроить несколько историй в журналы, он сообщил об этом Лавкрафту и также постепенно вошел в число его постоянных корреспондентов. История с публикацией текстов Сирайта любопытна еще потому, что она показывает, с какой лёгкостью самые разные авторы включались в игру в псевдомифологию, затеянную Лавкрафтом и его друзьями. Зная о выдуманных мистических книгах, упоминающихся в произведениях своего товарища, Сирайт в качества эпиграфа к рассказу “Запечатанный бочонок” поставил отрывок из неких несуществующих Эльтдаунских таблиц. Лавкрафт оценил изобретение приятеля по переписке, и позднее ссылки на Эльтдаунские таблицы появятся и в его произведениях – повести “За гранью времен” и рассказе “Дневник Алонзо Тайпера”. Р.Ф. Сирайт, очевидно, после смерти ГФЛ забросил написание рассказов. Так как в его библиографии значится всего 20 рассказов и где-то 25 стихов, все написаны в 30-е годы. 

Примечание: 

В оригинале “Eltdown shards”, что дословно – осколки, черепки. Однако в русскоязычных переводах Лавкрафта устоялось выражение “таблички”. Я так понимаю, что изначально были некие глиняные листы, например прямоугольные. Но они раскололись, и часть потерялась, так что остались фрагменты разной геометрической формы. Поэтому в моём переводе то “таблички”, то “фрагменты”.

Нижеследующий отчёт был составлен на основе данных из различных источников. Наиболее важными из них являются: аккуратно напечатанный дневник доктора Уитни и записи о поразительных духовных впечатлениях, полученных в его спальне профессором Туркоффом с университетского факультета психологии. Дневник Уитни был найден в ящике библиотечного стола. Но можно не принимать во внимание его содержание, ибо оно похоже на бред неуравновешенного интеллекта или на фантастические полёты мрачного воображения. Вопреки духовной природе опыта Туркоффа, шокирующие аллюзии и ужасные умозаключения, которые он изложил в своих записях, едва ли вызовут недоверие у беспристрастного читателя. В самом деле, члены университетского факультета, которые видели записи Туркоффа, были единодушны во мнении, что это – работа сумасшедшего, знакомого с особенно отталкивающими типами первобытного фольклора и некоторыми древними легендами. Я не буду опровергать их выводы, хотя эти учёные не имели доступа к дневнику Уитни, который я присвоил тогда, опасаясь, что его разглашение действительно может сказаться на душевном равновесии моего друга. 

Похоже, что даже в детстве Гордон Уитни странным образом отличался от своих друзей. С того времени, как его разум возобладал над телом, им овладело ненасытное стремление к знаниям. Конечно, это было отчасти нормальное, пытливое детское любопытство, но оно зашло намного дальше. Его не устраивали отрывочные сведения; он жаждал самой полной и подробной информации по каждому предмету, с которым сталкивался его и без того беспокойный ум. Даже в этом раннем возрасте Гордон был охвачен неугомонным стремлением без особого мотива и практической цели собрать в одно целое всё многообразие известных научных фактов, а также безграничных тайн, которые ещё не были исследованы. По мере того, как он становился старше и поглощал то, что казалось ему поверхностными доктринами ортодоксального образования, его внутренняя потребность в знаниях становилась всё сильнее. 
Без особой на то причины он решил стать химиком. Уитни мог выбрать любую из десятка наук, в частности, палеографию, в которую он проник настолько глубоко, насколько позволяла его рассеянная энергия. Но органическая химия с её невероятно огромным запасом доказанных фактов, ошеломляющим множеством гипотез и совершенно неожиданных истин, которые, по мнению Уитни, всё ещё не были открыты, могла дать ему неограниченное поле возможностей. Неутомимый энтузиазм, с которым он бросился изучать химию, произвёл впечатление на его преподавателей; и когда Уитни получил докторскую степень, ему предложили кафедру в Университете Белойна, в маленьком местечке на среднем западе, где он и учился. Это предложение Уитни принял с радостью, так как оно сочеталось с его устремлениями, а также давало ему материальные средства для своей работы.

Именно в тот период, сразу же после получения должности, он погрузился в оккультизм. Странная причуда характера, не дававшая ему покоя, отвечала и за эту серию исследований; он вдохновлялся сомнительными ссылками и туманными цитатами из более стандартных работ. Таким образом, он провёл в ужасе и содрогании многие часы, изучая латинскую версию ужасного “Некрономикона” безумного араба Абдула Аль-Хазреда. Позже он с чувствами отвращения и очарования прочитал двусмысленные откровения и невероятные умозаключения “Книги Эйбона”; и, наконец, прекратил свои исследования в один ноябрьский вечер. За окном шумел сильный ветер, а Уитни с побелевшими губами дрожал над своим незавершённым переводом загадочных и частично расшифрованных Эльтдаунских Табличек. После этого он снова вернулся к консервативным наукам; но эксцентричные идеи, внедрившиеся в его сознание, оставили в нём неизгладимые следы.

Хотя Уитни не был полным отшельником, большую часть времени он был свободен от рутинных лекций и по-прежнему обширных палеографических исследований, и мог по-прежнему уделять время химическим опытам. Он добился определённой репутации, и со временем ему предложили пост на кафедре химии в Белойне; и впоследствии новое оборудование было полностью использовано для его личных научных исследований, ибо в уме Уитни зародилась великая мечта.

Это была нелепая мечта, возможность осуществления которой была настолько фантастической, что Уитни никогда бы не осмелился доверить её кому-либо; но она всё крепла, так что Уитни, наконец, слепо и страстно принял эту мечту, направляя все свои мысли и действия на её исполнение. Прежде чем она облеклась в форму потенциальной реальности, Уитни полубессознательно собирал в каталоги различные данные, относящиеся к избранной теме; а возможно, эта накопленная информация сама по себе побудила Уитни использовать её. Итак, в возрасте сорока пяти лет Гордон Уитни решительно направил все свои силы на великий поиск всезнания.

Его план был достаточно смелым, или как он сам считал, – невозможным. Однако после пяти лет интенсивных исследований он ещё не достиг своей цели, хотя и добился ряда радикальных достижений в области психических стимуляторов. Глубокая осведомлённость в характеристиках и структуре клеток в сочетании с подробным знанием соответствующих лекарств и микстур дали ему значительное преимущество; но серия осторожных экспериментов убедила Уитни в том, что окончательное совершенствование его химической формулы может вызвать только временное и, возможно, опасное нервное возбуждение. И он, наконец, с сожалением признал тот факт, что никакой наркотик сам по себе не мог наделить его мозг необычайной ясностью, способностями и сверхчеловеческим осознанием, к которым он стремился.

Как реакция на разочарование тем, что его долгие усилия однозначно потерпели неудачу, Гордон обратился за помощью к исторической науке. Разумеется, он никогда не поддавался слепой вере в невероятные выводы и отвратительно правдоподобные предположения, которые увлекали его во время ранних исследований. Но горечь от того, что его мечта всё ещё находилась за пределами досягаемости, заставила Уитни исследовать всё, что могло хоть как-нибудь помочь, каким бы фантастическим или ужасным это ни было.

Именно поэтому девятнадцатая из тщательно занесённых в каталог Эльтдаунских табличек упорно приходила ему на ум. Он не сделал полного перевода этой таблички во время изучения всей коллекции; но, забросив работу над ней, тем не менее, не забыл про непонятное вступление с двусмысленной ссылкой на то, что в вольном переводе, по мнению Уитни, означало “Хранитель Знания”. Теперь у него появилась возможность решить свою проблему. Этот забытый текст мог содержать информацию, которую Уитни так долго искал.

В тот вечер он поручил своим ассистентам проводить лекции вместо себя в течение следующих нескольких дней. Утром Уитни поспешно пересёк серый и унылый университетский городок, продуваемый ветрами поздней осени. На другой стороне, в тёмном углу посреди возвышающихся дубов находился небольшой музей из красного кирпича, стены которого обвивал плющ. Здесь в затхлых, полуосвещенных глубинах здания он нашел старого смотрителя, доктора Карра, и вынудил его открыть высокий шкаф из чёрного ореха, в котором хранилась коллекция Табличек. Карр сделал это со своим обычным нежеланием. Содержимое шкафа всегда вызывало у него отвращение; и смотритель периодически намекал, что лучше эти экспонаты оставить в покое.

Когда Карр ушёл, Уитни окинул полки оценивающим взглядом. На них были расставлены помеченные этикетками таблички из серой глины, твёрдой как железо, разной формы. Их размеры варьировались от фрагмента N 5, представлявшего из себя продолговатый обломок – около четырех на восемь дюймов, до N 14 – зубчатой, почти треугольной пластины, имевшей около двадцати дюймов в поперечнике. Большинство табличек были неполными, а некоторые – просто фрагментами. Миллиарды лет, геологические катаклизмы и неизвестный несчастный случай привели к тому, что таблички треснули и разломились на части, некоторые из которых потерялись в раннем Триасском слое гравия в карьере возле Эльтдауна, где эта коллекция и была обнаружена. Девятнадцатая табличка, которую Уитни взял с полки и поместил на исцарапанный дубовый стол у окна, представляла собой странное исключение из коллекции. Нижний край таблички был отрезан так ровно, словно её отсекли ударом ятагана. Эта линия разделения заметно отличалась от рваных и зазубренных или наоборот гладких, скруглённых краёв у других фрагментов. Словно кто-то преднамеренно испортил этот экземпляр, когда глина была ещё свежей и относительно мягкой. В других отношениях табличка размером примерно в квадратный фут, была в лучшем состоянии, чем все остальные. Её плавно закругленные края имели лишь незначительные сколы, и ни один из нанесённых на поверхность символов не был повреждён.

Бесполезно было размышлять о средствах, используемых для изготовления табличек – вырезанные или выдавленные на сырой глине сложные, изысканно расположенные символы были заключены в область, отступающую от краёв примерно на дюйм; такой стиль письма был на всех двадцати трёх фрагментах. Тонкие, симметричные символы извивались по всей поверхности от одного края до другого. Они резко выделялись под увеличительным стеклом, и Уитни счёл целесообразным использовать его на протяжении большей части своей работы. Исследования показали, что буквы были немного ниже уровня поверхности глины. Это обстоятельство вместе с крайней твёрдостью материала, вероятно, объясняло почему образцы были найдены в хорошем для чтения состоянии.

Уитни сел за стол и начал перевод. Эта работа требовала особого умения. Геологический слой, в котором лежали таблички, указывал на древность в миллионы лет; они были созданы намного раньше, чем любая известная письменность; и перевод был возможен только благодаря наглядному сходству отдельных символов с некоторыми примитивными амхарскими и арабскими корнями слов, прототипами которых эти письмена казались. Но даже для самого образованного студента эта задача была бы замысловатой и сложной, ибо в попытке истолковать корни слов только самое щепетильное суждение и длительная научная подготовка могли бы приблизительно открыть исходное значение текста.

Уитни работал в течение всего серого, ноябрьского дня. Затем он убедил упрямого смотрителя одолжить ему эту табличку на несколько дней, мотивируя это тем, что у него будет доступ к нужным книгам в домашней библиотеке. Бережно держа табличку за пазухой, Уитни вновь пересёк в сумерках университетский городок и вошёл в высокий каменный дом на отшибе, который он купил вскоре после начала работы. Он поместил табличку на свой стол из орехового дерева, в просторном кабинете с книжными полками, из которого открывался вид на скромную гостиную. Здесь Уитни возобновил свою работу.

Он добился значительного прогресса и не сомневался, что сможет сделать достаточно точный перевод. Предположение относительно корневой комбинации, примерно означающей “Хранитель знания”, казалось правильным – по крайней мере, до тех пор, пока не появилось никакой другой правдоподобной интерпретации. Но дальнейшая расшифровка оказалась тревожной. Характер старого как вечность существа или принципа, к которому применялся этот термин, был, по-видимому, наиболее волнующим. Хотя ссылки на него характеризовались двусмысленностью выражений, отличных от естественных трудностей перевода, единственно возможные выводы были столь же пугающими, как и предыдущая работа Уитни над фрагментами. Тогда он тоже чувствовал беспокойство.

Он подавил дрожь, когда просмотрел прекрасный черновик, занявших несколько листов, которые он заполнил с помощью авторучки – черновик перевода текста с таблички. Он вспомнил, что сорок четыре года назад первые исследователи Табличек – доктора Далтон и Вудфорд объявили, что перевести их невозможно. Он вспомнил их заявления в газетах, принижающие важность сего открытия; и странную поспешность, с которой находки были отправлены в этот мрачный музей и заперты в шкафу. И, размышляя о том, как эти фрагменты были полностью забыты учёными, он задавался вопросом: могли ли они расшифровать полустёртые символы, чтобы получить намёк на ужасающее содержание надписей, достаточное, чтобы переводчики догадались об авторстве этих тщательно изготовленных табличек, найденных в геологическом слое, образовавшемся задолго до того, как наши антропоидные предки эволюционировали из примитивных видов жизни? Уитни никогда всерьёз не считал, что Таблички были намеренно отброшены из-за их содержания, а свои успехи в расшифровке он приписывал некоторым определённым документам, в которых нашлись подсказки. Но теперь он призадумался.

Когда Уитни возобновил работу в своем кабинете, он расшифровал достаточно символов, чтобы понять, что часть текста, окружённая фигурными завитками в нижней части фрагмента, было формулой для вызыва к себе того, кто выше по тексту назывался “Хранитель”. Хотя формула казалась полной, о чём свидетельствовало пустое место между письменами и отрезанным краем таблички, Уитни предположил, что должна существовать и формула для изгнания “Хранителя”, как во всех древних заклинаниях, известных ему. И формула эта была на отрезанной, утраченной части.

Оказалось, что начало текста и призывание очень сильно различаются. Разница была в фонетике, и не имелось ни малейшей зацепки для её понимания. В сравнении с основными письменами или даже с любым материалом, известном Уитни, это было ни что иное, как символы, произношение которых приводило к беспорядочным бессмысленным звукам. Но, несомненно, в теории правильное произношение этих слов было самым важным, чтобы можно было призвать “Хранителя”. Независимо от того, понимает ли значение слов произносящий их человек, смысл не имел ничего общего с их эффективностью. Согласно всему, что Уитни читал в других источниках, всё зависит от верности, с которой призывающий может воспроизвести предполагаемые звуковые комбинации, а письменная формула является некой полу-музыкальной партитурой.

Уитни уделял самое пристальное внимание этой фонетике, проверяя и перепроверяя свою работу. Когда он был удовлетворён сделанным, он снова вернулся к прологу, улучшив и уточнив свой первоначальный черновик. По мере того, как продвигалось дело, зловещий характер предполагаемого существа и сомнительные результаты сопутствующего ему призывания становились всё более тревожными. Уитни сделал вывод, – с учётом того, что его перевод был достаточно точным, – что “Хранитель” в каждом его описании считался опекуном или стражем всего знания. Но большая часть ссылок была почти бессмысленной, создавая необычайно чуждое впечатление, и Уитни был вынужден, как и много лет назад, признать, что для подлинного понимания табличек требуется выяснить в какой культуре и традиции они созданы. А они сильно отличались от всего, с чем он когда-либо встречался. Однако не было никаких сомнений в злонамеренности этого существа и в неясном риске, связанном с его вызовом. Даже в пылу энтузиазма, который поддерживал его в течении пятнадцати часов тяжёлых усилий, Уитни был шокирован выводами, которые раскрыло его толкование. Он вспомнил страшные и невероятные истории о легендарных старших богах из “Книги Эйбона” и пугающие намёки в “Некрономиконе” – грозный Ктулху, неописуемые практики культа Цатоггуа и отвратительные привычки жестокого Азатота, о котором в какой-то степени рассказывал пятый фрагмент. Всё это живо напомнило Уитни мифическую эпоху, казавшуюся неприятно реальной: старшие боги ходят по земле, равнодушные и безжалостные. Мрачное, неприятное предчувствие поселилось в душе Уитни. Он разумно объяснил это естественной реакцией от напряжённой работы и лёг спать, планируя пересмотреть всё это на следующий день.

Утром он сказал своей домохозяйке миссис Хьюэссман, что его не должны беспокоить, и удалился в свой кабинет. Часть дня была посвящена исчерпывающей проверке и пересмотру перевода. Наконец, он сделал копию на своей старой пишущей машинке, – всё в духе человека, который наводит порядок, прежде чем браться за неприятное дело. Большую часть времени, особенно в течение серого, мрачного дня, он потратил на мысленную подготовку к поступку, относительно которого ощущал инстинктивный страх. Время от времени гнёт предстоящего бедствия так сильно давил на Уитни, что он порывался сжечь перевод этих нечестивых откровений из табличек, и навсегда забыть идею о призывании какой-либо сущности. Но отвращение от мысли, что ему придётся отказаться от своей мечты о всеведении, так сильно поразило его сердце, что предпочтительнее было принять на себя любой риск. Ранние сумерки застали его уставшим от душевного расстройства, но спокойным. Он принял решение.

После обеда он прочитает заклинание вслух и станет ждать результата. В конце концов, это было всего лишь бессильное суеверие, древнее, конечно, но не ставшее более эффективным из-за своего возраста. Вероятность того, что кто-либо вообще явится на вызов, казалась совершенно незначительной; но Уитни чувствовал, что не может сдаться, не будучи удовлетворённым тем, что и последняя возможность была совершенно безнадежной. Он прошёл в столовую спокойным и уверенным шагом.

Это была безумная ноябрьская ночь, точно такая же ночь, в которую Уитни прекратил чтение оккультных книг; буйный ветер раскачивал и сгибал конусообразные тополя, которые росли вокруг его дома. Накрыв ему ужин, миссис Хьюэссман ушла ночевать домой, и Уитни остался один. Он пил кофе дольше обычного; затем прикурил вторую сигарету и вернулся в кабинет. Он разжёг дрова, сложенные в камине, и стал медленно ходить вперёд-назад, пока комната наполнялась теплом.

Вскоре он сел за старый стол из орехового дерева, который был спутником многих лет его учёбы. Он бросил долгий взгляд на тускло освещённую комнату, на аккуратно расставленные на полках книги, позволяя своим глазам задержаться на каждом шкафу, а также на столе и массивном кожаном кресле. Теперь настал момент, когда Уитни больше не мог свести к минимуму опасность призывания к себе этого призрачного, ужасного существа, которое угрожающе подкрадывалось к нему через летопись старшего мира. Его ум на краткий момент задержался на глупости всего этого.

Успешный, уважаемый, материально обеспеченный – зачем он связывается с такими тёмными и зловещими силами, от которых другие учёные отшатнулись в ужасе? На мгновение его решимость дрогнула; но затем Уитни ещё раз отбросил страшные сомнения. 
Что это за жизнь, если он не может достичь своей долгожданной цели? Ещё несколько таких же лет, что уже прошли, затем жизнь и карьера закончатся вместе со всеми его надеждами и мечтами, с беспокойными желаниями, невыполнимыми из-за отсутствия мужества в нужный момент, если он не сможет сделать этого сейчас.

Он знал, что во второй раз не будет нервничать перед этим испытанием.

Уитни начал ритуал призывания.

Он не вскидывал руки и не махал ими, не пел, не зажигал курильницы, не окружал себя пентаклями. Он пытался привлечь к себе существо, которое жило ещё во времена сотворения мира, и сомнительные приемы средневекового колдовства выглядели бы бессмысленными для него. Он имел дело с грубыми могущественными элементами всей теургии, лишёнными атрибутов и украшений современности.

Формула лежала перед ним, но гротескные горловые звуки неизгладимо отпечатались в его мозгу. Он никогда не мог бы забыть их, если только не случится какого-нибудь сбоя в памяти, вроде страха актёра перед сценой или у публичного оратора. Тем не менее, он не стал рисковать и неотрывно смотрел в свой черновик. 
Тон его речи был низким и равномерным, не быстрее чем он обычно говорил. Каждый непривычный слог Уитни произносил медленно и с равномерным ударением. Он знал, что это было сочетание вибраций, и звучание слов отправляет его в эфир, там вибрации достигнут того, кого он призывает. Ключом были именно звуки; возможно, сами слова не имели никакого значения. И, следовательно, громкость не может повлиять на их эффективность. Его наибольшее беспокойство заключалось в правильном произношении звуков, кощунственные вибрации которых не беспокоили землю в течение неисчислимых веков. Но Уитни мог только пытаться и надеяться, что его транслитерация волнистых символов, окружённых завитками, была достаточно точной.

Ничего не происходило. Он знал, что ничего не может произойти до тех пор, пока последняя звуковая волна из сложной серии не выйдет наружу через атмосферу в эфир или, возможно, во вселенную, в неизвестном направлении, близком или далёком, завершая взаимосвязанный узор вибраций, из которого состоит вызов. И голос Уитни гудел монотонными, грубыми, урчащими горловыми звуками, которые никогда не предназначались для произнесения их человеком. С холодной решимостью он держался устойчивого, неторопливого темпа. Даже малейшая дрожь от неустойчивых эмоций может испортить всё, нарушив равномерный поток вибраций. Она может полностью уничтожить эффективность заклинания или вариацию длины этой конкретной волны, бесконечно малой по своему происхождению, но неуклонно расширяющейся на протяжении всего своего путешествия.

Неправильный звук может создать призыв, слегка отличающийся от того, который он выполнял. А ответ  может быть ещё более ужасным и менее полезным, чем тот, которого он ждёт.

Уитни дочитал заклинание и остановился. Он мог слышать, как его сердце колотилось в тишине комнаты; и шум движения с далекой улицы, смешанной со стремительным ветром, казался ему странным и нереальным. Через мгновение он убрал перевод в ящик стола и сел, напряжённый и измученный, в глубокое кожаное кресло рядом с камином.

Уитни был готов ждать. Он удивился бы, если бы ему ответили в то же мгновение. Бесконечные тысячелетия, должно быть, прошли с тех пор, как эти слова были записаны. Это делало правдоподобным предположение, что через некоторое время, по крайней мере, через несколько минут, может прийти ответ, если это вообще произойдёт. А пока его ум должен быть в покое. Уитни пришёл к логическому заключению – он использовал последний шанс, который у него был. Он кропотливо выполнял каждый последующий этап работы; и если ответа не придёт, то он будет теперь знать, что дверь к всеведению закрыта для смертных.

Но когда он сидел перед пылающим камином, угнетающие чувства сомнения и предчувствия овладели им. Теперь, когда призывание было окончательно завершено, его всё больше и больше удивляла поспешность, с которой он взялся вызывать силы, над которыми у него не было ни малейшего контроля. Исполнение его мечты не настолько ослепляло его и заглушало предостерегающий внутренний голос, как это было раньше. На мгновение у него возникло нечто вроде чувства паники, словно он на мгновение увидел ускользающий от него смысл существования. Теперь он мог почти принять поражение своих надежд на обретение всезнания…

Уитни взглянул на часы: прошло тридцать минут с тех пор, как он закончил ритуал вызывания. Очевидно, на вызов не ответили. И, возможно, это было даже к лучшему, что никто не пришёл или не смог явиться к нему из ледяных далей космоса, чтобы встать перед Уитни и слушать его просьбы о помощи.

Но смутный страх тяжело давил на его сердце. Ещё было рано, но движимый каким-то извращённым побуждением, он сел в кресло с высокими спинками перед своим столом и сделал длинную запись в своём журнале, описывая всё произошедшее до сего момента. Затем он поднялся наверх и лёг в постель, в усталости и тревоге, с растущим чувством безымянной угрозы в душе.

Он решительно закрыл глаза и быстро уснул, несмотря на все страхи – здоровая, без сновидений, дремота, вызванная изнеможением, охватила его. Но, наконец, стали формироваться и сны; спящий начал что-то бормотать и метаться в постели, когда он пробирался куда-то, спотыкаясь через призрачную глушь из высоких, похожих на папоротник растений, выдыхая туман в этом новом и неодушевлённом мире. Растительность была буйной, высокой и совершенно чуждой, она пышно распускалась, закрывая Уитни весь обзор. Он ощущал себя пигмеем в этой траве. Отовсюду до него доносились свистящие шёпоты, чередующееся с грубыми, глубокими гортанными воплями; изредка он слышал шелест невидимых тел, пробирающихся через стебли, похожие на папоротники. Но они всегда были вне поля его зрения из-за густой растительности, и Уитни ковылял извилистым путём, пытаясь избежать их, потому что звуки не предполагали никакой знакомой ему формы жизни.

Он не знал, куда шёл, но у него возникло чувство, что его преследует кто-то страшный и неизвестный. Уитни стал спасаться бегством, вслепую продираясь сквозь скрывающие его папоротники; вокруг были невидимые чуждые существа, а позади – ужасная и безымянная судьба, которая шла по его следу. Теперь он бежал, задыхаясь, с безрассудной поспешностью, через густую растительность, небрежно выдавая своё местонахождение существам, которые шептались вокруг него. Он мчался с энергией и выносливостью, на которую был неспособен в бодрствующей жизни, скользя сквозь бесконечные мили высоких, плодовитых папоротников. Но далеко позади он ощущал присутствие упорного преследователя, беспощадно идущего по его следу и постепенно набирающего силу.

Уитни продолжал свой бег, задыхаясь, и с трудом пробиваясь сквозь барьер из листвы. Затем внезапно он вырвался из первозданного леса на широкую, голую, холмистую равнину, простирающуюся до туманного горизонта, и здесь уже негде было спрятаться. Он хотел было повернуть назад в жуткий лес, но размеренный топот могучих ног уже потрясал землю на той тропе, которую Уитни только что проделал. Над папоротниками возвышалось покрытое пеленой лицо гигантского преследующего его существа, идущего к Уитни тяжёлыми размеренными шагами.

Во сне Уитни хотел было убежать через открытое пространство; но длинное змеевидное щупальце остановило его, обхватив за талию. Щупальце было серым, грубым и получешуйчатым, и его хватка была похожа на петлю из растягивающейся стали. Уитни сжало несильно, и он смог свободно повернуться и посмотреть на монструозную фигуру, возвышающуюся как тень высоко над его головой. Лицо существа было открыто сейчас, и Уитни увидел, что оно огромное, беспристрастное и смутно напоминает человеческое, но с шокирующими и богохульными отличиями. Холодные, равнодушные глаза смотрели на человека – длинные, узкие, зелёные; в них жалость, ненависть или любые человеческие эмоции казались невозможными.

Внезапно щупальце сжало свою хватку, и Уитни взмыл вверх. Когда его ноги оторвались от рыхлой почвы, тошнота от головокружения охватила его; уши наполнил рёв, а равнина под ним стала чёрной. 
Словно видя сон во сне, Уитни открыл глаза и увидел обширную панораму космического великолепия, развернувшегося перед ним. Он быстро двигался через безграничные пространства космоса, пролетая мимо огромных звёзд и планет, через созвездия и вселенные. Он ощущал бурление и ритм слепых, титанических сил вокруг себя; но об их природе он мало что мог сказать, кроме того, что они были бессмысленными резервуарами ужасной энергии, пульсирующей в соответствии с непостижимыми законами.

Наконец, его охватил покой, и он увидел или узнал гигантский газообразный глобус, бесконечно пылающий в бескрайнем пространстве; а после невыразимых миллионов лет увидел огромный взрыв, который разбросал пылающий газ через всю вселенную. Словно бог, он осознавал, что проходят миллиарды лет, в то время как газ охлаждался, и расплавленные планеты качались на своих эллиптических орбитах вокруг породившей их звезды. Он смотрел на них спокойно и увидел, наконец, зарождение жизни на третьей планете от солнца. Теперь мир казался ближе, и Уитни посмотрел вниз на влажную, пышную растительность посреди воды, в которой огромные формы – не рептилии и не млекопитающие, мычали и сражались друг с другом в течение долгих веков.

Затем он увидел, как из пустот космического пространства началась миграция бесчисленных инопланетных существ, крылатых и со щупальцами, со странными бочкообразными телами. И он понял, что стал свидетелем колонизации нового мира предположительно легендарными Старцами, так настойчиво упоминаемыми безумным автором “Некрономикона”. И он понимал также, что это видение ограничивалось его собственным опытом и знанием. Уитни видел развитие только собственной планеты. Но он не осмеливался думать об этом, а продолжал наблюдать за кишащими миллионами Старцев, которые строили свои огромные циклопические города, частично на суше, но большей частью под водой, на дне океана. Он наблюдал миграции из других миров Ми-Го или Отвратительных Снежных Людей, а затем отродье Ктулху, и то как они построили ужасный каменный город Р’льех; Уитни наблюдал ужасную битву между ними и Старцами за господство над планетой. Он увидел, что, наконец, достигнут компромисс, а затем следил за развитием старцев в течение миллионов лет. Он содрогался от ужаса, видя их неописуемых рабов, шогготов, существование которых на земле так горячо отрицалось в “Некрономиконе”. Он изучал их странную, чуждую культуру и смутно, как сквозь дымку, видел, как они уменьшались в количестве и угасали, и осознал, что эти существа упоминаются с непонятной целью в знакомых ему глиняных табличках.

После этого на планете возникли рептилии…

Эра за эрой прошли перед глазами Уитни. Потом зародились и стали развиваться млекопитающие, но ужасные старшие боги, которые жили ещё до прибытия Старцев, продолжали ходить по земле, преследуя незрелых, получеловеческих существ, которые встали на задние ноги. Прошло время, и земля заполнилась двуногими существами, теперь определённо людьми, которые начали подчинять себе природу. Уитни наблюдал за их эволюцией, их войнами, культурой и научным прогрессом. Он видел цивилизации Атлантиды, Му, и Лемурии, а также множество других, от которых до нашего времени не дошло ни одного воспоминания; в одно мгновение Уитни поразило понимание того, до каких высот могущества и знаний дошли эти цивилизации и как быстро стремительные моря, варварские набеги или неизбежный упадок поглотили их. Он был в восторге от деяний греческих героев Золотого Века и следовал по пути Энея до основания Рима. Судьбы могучего Египта и завоевания тёмных орд Ассирии и Вавилона развернулись перед его глазами; он просмотрел годы истории, узнавая всё, видя всё, понимая всё происходящее в мире, в котором он жил. Туманные и непонятые события прошлого и спорные точки истории стали для него теперь ясными.

Наконец, его собственный век пронёсся перед Уитни, и он удовлетворённо улыбнулся, пока его разум поглощал бесконечные детали изучаемого мира. Затем постепенно он переместился в будущее, где с восторгом увидел, как наука решила одну за другой все великие проблемы. Он увидел все тайны вселенной, все силы были теперь покорены человечеством, и фундаментальная простота этих сил стала теперь ясна. Через бесконечные эпохи Уитни переместился в стареющий мир, ставший замёрзшим и пустынным под умирающим солнцем, а затем увидел предельную чёрную холодность межзвёздного пространства и окончательное уничтожение, которое последовало за этим.

В последней темноте, охваченной космическим холодом, чувства Уитни стали путаться, и тошнота от головокружения вновь охватила его.

Он открыл глаза и обнаружил себя подвешенным высоко в воздухе огромным щупальцем, всё ещё обвивавшем его талию. И его взгляду открылся в полном объёме холод нечеловеческих зелёных глаз. 
В этих зелёных удлинённых глазах было что-то притягивающее, но отвратительное, что-то совершенно чуждое, но в высшей степени очаровательное. Уитни не мог повернуть голову и отвести взгляд от этих гипнотических глаз. Пока он боролся в беспомощной панике, в его голове мелькнули мысли о странном повреждении девятнадцатого фрагмента и о заклинании для изгнания, которого у него никогда не было возможности запомнить… Он почувствовал, как щупальце постепенно и неумолимо сжимает его сильней и сильней. Таинственное, незапоминающееся, искажённое лицо маячило все ближе и ближе. Глаза казались растущими, огромными озёрами мистического зелёного цвета, с крошечными, танцующими искрами. Уитни почувствовал ощущение обморока, словно его раскачивало над пропастью. Затем он помчался вниз, в огромное бурлящее море холодного зелёного огня, где его интеллект и эго поглощались огнём и становились единым с его хозяином.

Солнце сияло, и сухой бодрящий ветер вздыхал над новорождённым миром на следующее утро, когда домохозяйка Гордона Уитни обнаружила, что дверь спальни профессора заперта изнутри, а жилец не отвечает на её стук. С растущим беспокойством она позвонила некоторым преподавателям, которые пересекли университетский городок, и вместе, наконец, сломали дверь в спальню. 

Уитни был мёртв, хотя вскрытие не смогло установить никаких причин смерти. Он выглядел так, словно уснул, если бы не шокирующее выражение ужасного отчаяния на его лице, которое, как позднее заключил профессор Туркофф, так странно гармонировало с воплощением мечты всей его жизни.

Источник текста: сборник “Tales of the Lovecraft Mythos” (1992) 
Перевод: Алексей Черепанов 
Октябрь, 2017 

LOVECRAFTIAN
LOVECRAFTIAN
lovecraftian.ru

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.

Похожие Статьи
0 0 голос
Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
0
Оставьте комментарий! x
()
x