Robert Bloch & Henry Kuttner – The Grip of Death – 1939

Рассказ из межавторского цикла «Мифы Ктулху».


Старый колдун живёт затворником, творя магические ритуалы и вознося молитвы Древним. Его молодой племянник, желая как можно быстрее получить богатое наследство, разработал изощрённый план убийства старика. Однако колдун догадывается о готовящемся покушении. Он не сойдёт в могилу без боя, и у него найдётся достойный ответ нетерпеливому родственничку. Оба приготовились к смертельной игре, поставив жизни на кон. Но ни один из них даже не осмеливался предположить, чем закончится это противостояние.


Роберт Блох и Генри Каттнера: Смертельная Хватка
Рассказ впервые опубликован в журнале «Strange Stories», декабрь, 1939.

История появления этого рассказа довольно интересна. Генри Каттнер написал рассказ в лавкрафтовском ключе и поделился черновиком со своим другом Робертом Блохом. Последнему данная история показалась слишком уж прямолинейной. Блох полностью переписал вторую половину рассказа, добавив непредсказуемые событийные повороты и эффектный финал, оставив первую часть повествования практически без изменений. Каттнер отказался от прав на рассказ в пользу Блоха, посчитав свой вклад в данное произведение минимальным, ведь всё самое интересное происходит в блоховской половине. Именно поэтому рассказ был опубликован в «Strange Stories» под именем Роберта Блоха. Однако Блох в свою очередь передал часть полученного гонорара Каттнеру.


Узкое бледное лицо Люка Холланда подёргивалось в такт шагам, когда он медленно поднимался по лестнице. Он нёс поднос c бумажными салфетками, графинчиком портвейна и бокалом, загодя наполненным отравленным вином.

Люк получил яд, вымочив в воде листы липучки от мух; он прочёл про такую уловку в одной премудрой книге. Полиция никогда не догадается о совершённом преступлении. Некоторые люди — например, его дядя — считали Люка глупцом. Но нет, он умный и хитрый. Да, Люк Холланд мнил себя знатным хитрецом, а ещё предки даровали ему мозг, исковерканный целыми поколениями декадентов пуритан.

Потому-то хитрость Люка не шла ни в какое сравнение с суеверным страхом, обосновавшимся в его душе. Вот почему он задумал убить своего дядю Лайонела. Ведь Люк знал наверняка, что старик промышляет колдовством; в Библии, запрещающей подобные непотребства, однозначно говорилось, что колдун заслуживает смерти.

Кроме того, все свои немалые сбережения дядя в случае упокоения завещал племяннику, как единственному ныне здравствующему представителю рода. Получив богатое наследство, перестав зависеть от прихотей и капризов эксцентричного старика, Люк с радостью покинет этот странный неприветливый дом.

Как же он ненавидел дядю Лайонела! — ненавидел его белоснежное морщинистое лицо, его запавшие слезящиеся глаза, его тонкие синеватые губы. Но ещё больше он ненавидел лукавую улыбку на иссохшем лице, когда старый Лайонел заводил разговор о деньгах, которые унаследует Люк. Словно скверный старикан читал мысли племянника и насмехался над ним. Люк тщательно всё продумал и решил, что настало время действовать. Отравленное вино дядя Лайонел выпьет в качестве своего обычного послеполуденного тонизирующего средства, а полиция не захочет возиться со смертью какого-то дряхлого старика, списав случившееся на сердечную недостаточность.

Ну и шутка! «В конце концов, — подумал Люк, — ответственность за практически любую смерть можно переложить на сердечную недостаточность». Довольно причудливое понятие. Он усмехнулся, поднимаясь по лестнице.

Весьма приятно снова чувствовать улыбку на губах. Здесь, в стенах мрачного дома, где он провёл целый год в ожидании смерти своего старого дяди, ему было не до веселья. Ибо Лайонел Холланд являлся приверженцем оккультизма и преуспел в постижении некоторых областей запретных знаний, которые лучше было бы оставить в покое. Восемь лет назад он ушёл из бизнеса по производству специй и отправился в длительное морское путешествие на Восток. Его первоначальные помыслы об отдыхе явно уступили место менее здравым идеям, так как он вернулся с кучей странно переплетённых дряхлых книг и с этим новым грызущим интересом к чёрным магическим искусствам. Он выбрал жизнь затворника и, всячески сторонясь человеческого общества, переехал в старый семейный дом, возвышающийся над обветшавшим великолепием набережной. Год назад он предложил племяннику должность секретаря, и это всё, что про него известно кому-либо в целом мире.

Даже для Люка Холланда многое оставалось тайной. Но постепенно его смутные подозрения переросли в навязчивый страх.

Дядя Лайонел был очень странным человеком. За год пребывания в его доме Люк редко виделся со своим работодателем, поскольку старик обитал на втором этаже, никогда не спускался вниз, а все комнаты наверху тщательно запирал. Обязанности секретаря преимущественно заключались в приготовлении скромной пищи, напоминании о времени приёма лекарств и выпроваживании незваных гостей. Кухонный лифт служил для доставки еды на второй этаж, переговорная труба предназначалась для нечастого общения, и у Люка оставалось достаточно свободного времени для размышлений.

Что этот выживший из ума старикан там делает? Что он там скрывает? Что за загадочные звуки долетают порой до ушей Люка из запертых комнат? По ночам со второго этажа доносилось громыхание резко открываемого окна, и слышалось размеренное пение, чуть приглушённое, но довольно звучное. Отупляющие монотонные литании терзали слух Люка, будто бьющие в сердце джунглей туземные барабаны. Его дядя молился, но не тем богам, которых знал племянник. Это были более архаичные и суровые боги; ибо кому, кроме Древних, приносят кровавые жертвы?

Однажды, получив письменный приказ, Люк приобрёл трёх прекрасных белых петухов и отправил их живыми наверх с немым слугой, приходящим по дядиному требованию. Тем вечером Люк никак не мог уснуть, тревожные мысли отгоняли сон, а в полночь его беспокойное бдение нарушил пронзительный клёкот заживо потрошёной птицы. Раздался тяжёлый удар мясницкого ножа, сопровождаемый предсмертным трепетом крыльев, затем на несколько минут воцарилась гнетущая тишина, а после послышался дядин голос, нараспев бормочущий нечестивую молитву. Окно на втором этаже с грохотом распахнулось.

На мгновение Люк решил, что воображение вздумало сыграть с ним злую шутку. Ибо он почуял в воздухе отвратное смешение запахов ладана, свежей крови и чего-то ещё.

Да, присутствовал чуждый дух, который нос не желал распознавать, а мозг не осмеливался. Это было зловоние падали, призванной принять кровавое подношение, и какое-то необъяснимое интуитивное чувство подсказало Люку, что призыв услышан и жертва принята.

Люк задрожал в своей постели, когда понял по звукам, исходящим сверху, что неизмеримо мощный магический ритуал ещё не окончен. Его потрясённый и ошеломлённый разум просто напросто отказывался верить в то, что теперь вместо одного голоса звучало слитное пение сразу двух.

И когда Люк почувствовал, как массивные брёвна, из которых сложен дом, надрывно стонут под чьей-то тяжёлой поступью, когда услышал замогильное завывание ветра, налетевшего из гавани и ворвавшегося в комнату на втором этаже через отворённое окно, то понял, что он должен сделать. Чёрные свидания, алые жертвоприношения, мерзкие песнопения следует пресечь раз и навсегда. Да, его дядя — творец тёмного колдовства. И сколько же ещё Люку предстоит проторчать здесь, в гниющем доме, на правах узника и лакея этого чародействующего чудовища?

Чудовище необходимо убить…

Люк размышлял об этом до следующего вечера; до тех пор, пока сознание не погрузилось в пучину туманных сновидений, наполненных кошмарами.

Чудовище необходимо убить. Ведьм и колдунов надлежит уничтожить…

В полночь тяжёлый аромат ладана снова заполнил дом. Сон Люка потревожил скользящий пугающий шёпот, вязким потоком струящийся по потолку и стекающий вниз по стенам. Затем опять раздался неуклюжий топот огромных пяток или копыт. Люк сразу же вспомнил про открытое окно на втором этаже. Он, боясь даже пошевелиться, пролежал без сна до восхода солнца, наполнившего комнату светом и вернувшего способность здраво рассуждать.

Я убью его. Я должен…

Вот тогда-то Люк Холланд решился исполнить задуманное; он получил яд и устроил всё так, чтобы старик не смог вызвать к себе немого слугу. Разные мысли посещали Люка в это время. Он с неугасимой ненавистью думал о своём дяде; он с непрестанной тревогой размышлял над легендами Новой Англии(1), что слышал в детстве, над историями, повествующими о чародействе и о тошнотворных существах, являющихся извне на колдовской зов. Он с греховным вожделением грезил о том, как будет купаться в роскоши, получив огромное наследство; он с праведной набожностью помышлял о благочестии, которому предписано уничтожать ведьм и колдунов.

И теперь Люк поднимался по скрипучей лестнице с подносом в руках. Ну а в голове звучала озорная навязчивая мелодия; дивная запоминающаяся музыка, задорно звенящая в ритме биения пульса.

«Убей его, убей его, УБЕЙ ЕГО!»

В венах бушевали и бурлили стремительные потоки уверенного восторга. Никогда Люк не чувствовал себя более энергичным, более сильным. Он уподобился Ангелу Смерти. Ноги двигались, сердце стучало, даже глаза моргали в темпе, заданном весёлым мотивчиком, пульсирующим в мозгу.

«Убей, убей, убей, убей его!»

Впервые за многие месяцы лицо Люка озарилось безмятежной и довольной улыбкой.

Большая чёрная дверь открылась, и Люк Холланд оказался в комнате. Его дядя восседал в кресле возле письменного стола. При виде племянника нитевидные губы старика растянулись в гостеприимной улыбке. Люк с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться в ответ на эту приветливую гримасу.

Дядя не знал о назойливом мотивчике, засевшем в голове племянника; о причудливой мелодии, постоянно ускоряющейся и неумолимо стремящейся к кульминации.

Люк попытался ничем не выдать охватившей его упоительной восторженности. Он окинул взглядом просторную комнату, обставленную по моде пятидесятилетней давности — огромными креслами из красного дерева, громоздкими диванами и массивными столами. Вдоль стен, обитых высокими дубовыми панелями, доходящими до потолка, выстроились книжные стеллажи, величиной и возрастом соответствующие старомодным веяниям. В целом комната выглядела вполне обыденно, но за закрытыми дверями находились и другие. Возможно, в полумраке запертых комнат дядя скрывал каких-нибудь жутких тварей, подобно Люку, прячущему свою удивительную мелодию в самом надёжном из тайников мозга. А за спокойствием Лайонела Холланда вполне могло таиться умопомешательство.

Старик очень изменился за последний год. Его лицо избороздили глубокие морщины, разбегающиеся из уголков глаз сеточкой, будто нити паутины. Его тонкогубый рот сходствовал с чёрной щелью; с разрезом, сделанным скальпелем в беломраморной коже трупа. Его мертвенно-бледное лицо обрамляли густые пряди седых волос, ниспадающие на лоб. Люк почему-то решил, что его дядя схож лицом с каким-то давно почившим мумифицированным монгольским полководцем.

Старый Лайонел был облачён в чёрный халат, безвольно свисающий с худых опущенных плеч. Вышитая серебряными нитями серповидная луна сияла у него на груди. Казалось, это единственная искра жизни в облике старика, не считая его глаз.

Студёные и бездонные, словно воды полярных морей, они светились извечным пророческим всеведением. Встретившись с дядей взглядом, племянник почувствовал, как эти глаза, будто два магнита, каким-то сверхъестественным образом пытаются вытянуть все секреты его разума. Люк содрогнулся, подумав о том, что созерцали старческие очи в прошлые безлунные ночи.

Усилием воли племянник отвёл взгляд в сторону. Сейчас не время поддаваться панике, пришла пора действовать.

— Спасибо, Люк, — сказал дядя Лайонел. Его голос странно смутил племянника; казалось, что он доносится издалека — из какого-то бездонного колодца, скрытого сморщенными губами с трудом выговаривающими слова.

— Нет проблем, — ответил Люк, заставив себя вежливо улыбнуться.

— Ты был очень добр и снисходителен ко мне в последнее время, — спокойно продолжил старый затворник. Его вкрадчивый голос походил на убаюкивающее мурлыканье, но пытливые глаза неотрывно смотрели племяннику прямо в лицо: — Отходя в мир иной, я буду помнить твою добросердечность, а это случится очень скоро, как мне сказали.

Кто сказал? Люк вздрогнул от этой мысли.

— В скором времени я закончу свои эксперименты и буду готов уйти навсегда.

Люк, устроившись в кресле напротив, внимательно следил за рукой дяди Лайонела, возившейся с наполненным бокалом. Длинные худые пальцы дёргались, будто щупальца осьминога. Дядя «будет готов уйти навсегда» через минуту, как только осушит свой бокал. Совсем скоро Люк обретёт долгожданную свободу — свободу от стылых глаз, неизменно всматривающихся в его лицо.

— Ты так нетерпелив, мой мальчик, — произнёс старик. В его голосе звучала мрачная насмешка: — Боюсь, ты слишком порывист, слишком поспешен. Затевая что-либо против меня, ты должен десять раз подумать. Ведь тебе не избежать наказания, если попытаешься приблизить мой смертный час. Ты понимаешь, что мне известно много чего потаённого.

Он подозревает! Люк даже оробел. Но нет, дядя поднял бокал. Ещё три дюйма(2) и…

Рука, держащая бокал, замерла в воздухе. — Ты болен? — спросил дядя, глядя на племянника в упор.

— Ты бледнее трупа. В чём дело?

— Ничего, — пробормотал Люк. Неужели старый пень не будет пить?

— Вот! — Лайонел медленно повернулся в кресле и, протянув к низенькому столику, стоящему чуть позади, тонкую руку с синими прожилками вен, взял точно такой же пустой хрустальный бокал. — Выпей со мной портвейна, а то, чего доброго, грохнешься в обморок. Давай наливай, — распорядился он, видя замешательство Люка. Возможно, тут какая-то ловушка?

Но, налив себе портвейна из графинчика, Люк не заметил со стороны Лайонела попыток поменять бокалы местами. Оба под несли к губам хрусталь, наполненный красным вином. Люк выпил всё до капли и только тогда понял, что дядя не сделал ни глоточка.

Страх насквозь пронзил сердце Люка. Он поспешно поставил бокал на место, воззрившись на дядю испуганными глазами. Старик неторопливо наклонил свой бокал и вылил отравленное вино на пол.

— Ты перерезал телефонный шнур, чтобы я не смог дозвониться до своего слуги, да? — обманчиво мягким голосом поинтересовался дядя. — Ты всерьёз полагал, что сможешь убить меня, Люк?

Колдун. Старик — настоящий колдун! Своим всевидящим взором он прочёл в глазах Люка все сокровенные тайны. Дядя Лайонел — истинный колдун, и вот тому очередное неоспоримое доказательство. Что-то из давно прочитанного всплыло в памяти племянника. «Не оставляй ведьму в живых…»

Люк попытался заговорить, но сквозь плотно сжатые губы прорвался лишь слабый сдавленный всхлип. В уголке его рта выступила капелька пенной слюны.

— Ты дурак, Люк. — Снисходительное презрение слышалось в дребезжащем голосе старика. — Ты суеверный надутый дурак, как и всё твоё племя. Только я, считавшийся в семье паршивой овцой, дерзнул избавиться от слабости в нашей крови. Кому-то свойственна гениальность, а кому-то деградация. Твои праведные предки были белыми овцами, скудоумно блеющими со своих соборных кафедр. Я — чёрная овца, и у меня хватило смелости познать, что любая из белых овец может быть возложена на жертвенный алтарь в обмен на великие тёмные дары. И теперь ты, последняя декадентская маленькая беленькая овечка, думаешь избавиться от меня.

Дядя Лайонел злорадно рассмеялся, и племянник понял, что старик взбешён до умопомрачения. Люк тоже злился, а ещё чувствовал, что с ним происходит что-то плохое; им внезапно овладел ледяной озноб, превращающий тело в неповоротливую глыбу льда, а в горле возникло болезненное ощущение игольчатого покалывания. Он ахнул:

— Ты отравил меня?!

— Я принял определённые меры предосторожности. Яд? Нет, ничего подобного; это не твой глупый трюк, а результат моих многолетних опытов по изучению природного механизма умирания. Знаешь, что такое столбняк, Люк?

Племянник молчал, с ужасом уставившись на своего дядю.

— Полагаю, что нет. Это состояние абсолютной неподвижности, характеризующееся затвердеванием мышц, как при трупном окоченении после физической смерти. — Лайонел Холланд торжествующе улыбался, постукивая по деревянным подлокотникам кресла сухими пальцами. — Интересно, какой яд ты положил в мой бокал? Стрихнин? Ты знаешь, он вызывает схожий кратковременный эффект. Однако экспериментальным путём я обнаружил более интересный препарат, вызывающий прижизненное окоченение — мышцы костенеют при жизни, а не после смерти. В итоге тело будет сковано полнейшим параличом. Но не мозг, Люк. Ты сможешь всё видеть и слышать совершенно ясно, когда тебя станут укладывать в гроб.

Сдавленное животное рычание вырвалось из горла Люка. На мгновение он перестал контролировать себя; перестал быть Люком Холландом, человеком XX-го века. Он превратился в фанатика-пуританина, искореняющего порочную грязь колдовства, проклятую Священным Писанием.

— Что ты за дьявол?! Ты смазал ядом стенки моего бокала! — хрипло выкрикнул он.

Люк в порыве ярости вскинул немеющие руки и бросился на дядю Лайонела.

В мозгу бился звенящий сумасшедший ритм. А когда пальцы Люка сомкнулись на шее перепуганного старика, звук сделался нестерпимо громким, рождая слова:

— Не оставляй ведьму в живых…

Всё растворилось в багровом тумане, и, казалось, нет ничего на свете, кроме его рук, очень медленно сжимающих горло дяди. Неимоверно трудно повелевать ими; заставлять их шевелиться вопреки подступающему холоду. Люк вложил все свои силы в то, чтобы как можно глубже погрузить негнущиеся пальцы в старческую дряблую плоть. До крайности неприятно ощущать мышечное онемение в коченеющих руках. К своему удивлению, Люк услышал собственный тихий безумный смех. Мысли спутались, дыхание сбилось, мелодия оборвалась…

Комната погрузилась в тишину. Единственным звуком был слабый скрип кресельных пружин, когда Люк бессознательно раскачивал взад-вперёд безжизненное тело своего дяди. За кровавой пеленой он не видел ни синюшной бледности морщинистого лица, ни выпученных потухших глаз. Он пытался вспомнить что-то очень важное, но память подводила его. Что-то связанное с чудовищным препаратом, вызывающим паралич. Что сказал дядя Лайонел? «…мышцы костенеют при жизни, а не после смерти. В итоге тело будет сковано полнейшим параличом». Конечности Люка полностью потеряли чувствительность, плоть промёрзла до костей, а горло терзала острая колющая боль.

Внезапно морок перед глазами рассеялся, и Люк уставился на свои руки, сжимающие изрытую морщинами шею. Он попытался ослабить хватку; убрать руки от мертвеца. И не получилось. Пальцы застыли точь-в-точь как при трупном окоченении.

Люк заскулил, словно раненая собака.

Спустя час Люк Холланд по-прежнему сидел, склонившись над убиенным стариком, среди теней, медленно выползающих из своих углов, будто из глубин мрачных пещер. Раз за разом он пытался разжать пальцы, замершие в удушающем захвате, но безуспешно. Они слишком глубоко погрузились в быстро остывающую плоть — десять белых звеньев ожерелья смерти.

Интересно, сколько он здесь сидит? Пять минут? Столетие? Боль в горле усилилась, а руки и ноги Люк едва ощущал.

Ему не высвободиться без помощи какого-либо инструмента. Внезапная мысль вселила в него надежду. Почему он не подумал об этом раньше? Нож освободил бы его пальцы.

Он попробовал встать, но тяжело рухнул на пол. Его ноги превратились в никчёмные ледышки. Хрипло дыша, он с трудом поднялся на колени, сжимая в руках своё чудовищное бремя. В пределах видимости ножей не было, а тратить драгоценное время на поиски он не стал.

Люк выполз в коридор, волоча мёртвого пленника своих рук. Он попытался спуститься по лестнице, но сразу же потерял равновесие и полетел вниз. Они скатились по ступенькам — один мёртвый, а второй полумёртвый. Люк чувствовал, как ядовитое зелье обречённости растекается по венам.

Управится ли он с ножом? Ноги бесполезны; руки в капкане неподвижности. И всё же остался рот; Люк мог бы сжать зубами рукоять ножа и высвободить пальцы.

Кровь залила лицо, но он умудрился вытащить из кухонного шкафа нужный ящик. Столовые приборы со звоном рассыпались по паркету. А вот и нож. Сейчас…

Люк несколько раз медленно перекатился по полу, пока губы не коснулись костяной рукояти ножа. Боль в горле утихла, но челюсти застыли, будто скованные вековым льдом…

Невозможно открыть рот! Челюсти слишком крепко сжаты! Мышцы затвердели! Рукоять насмешливо касалась губ, однако Люк был бессилен сжать её зубами. Поскуливая, он пытался поймать нож между плечом и щекой, но даже это оказалось неосуществимо. Волна безысходности захлестнула его…

Люк понял, что это конец. Он не мог покинуть дом, прикованный к наиглавнейшей улике своего преступления. Он не мог пить или есть. В сущности, он мёртв равным образом с трупом в онемевших руках. Ему показалось, что покойник ухмыльнулся, по достоинству оценив мрачную шутку.

Что сказал старый колдун? «В итоге тело будет сковано полнейшим параличом. Но не мозг, Люк. Ты сможешь всё видеть и слышать совершенно ясно, когда тебя станут укладывать в гроб».

Люк представил себе, что увидят полицейские ищейки, когда вломятся в дом. Два бездыханных тела в состоянии трупного окоченения — пальцы одного впились в горло другого. Но один из этой парочки ещё жив в мёртвой телесной оболочке…

— Нет! — булькнул Люк в отчаяние. — Нет! Он на четвереньках пустился в обратный путь, а труп не отставал от него, будто преследующая по пятам беспощадная Немезида(3).

Каким-то невообразимым образом Люк Холланд сумел добраться до лестницы. Он не чувствовал боли от синяков и кровоточащих ссадин. Казалось, потребовалась целая вечность, чтобы вскарабкаться на второй этаж и доползти до комнаты дяди Лайонела, залитой сумрачным светом из распахнутого настежь окна.

Мёрзлые оковы практически лишили Люка свободы движения. Он еле-еле шевелился, а чудовищная ноша тяготила неподъёмным грузом. Очень медленно он достиг окна. У него остался последний шанс разорвать связь с мертвецом; последний способ покончить жизнь самоубийством и не быть похороненным заживо. Падение с высоты убьёт его. Он ещё сможет избежать изощрённой мести колдуна.

Люк, предвкушая скорую святую победу над чёрными магическими чарами, нашёл в себе силы кое-как подняться на ноги, прислонившись к стене, и взобраться на подоконник. Однако леденящая длань сжала его сердце, останавливая неровное биение. Через несколько мгновений от Люка останется только чистый разумом, заключённый в узилище мёртвого тела, если только он не сумеет вывалиться из окна. Он должен…

Последний раз он заглянул в остекленевшие глаза старика. Прошло белее шести часов с момента смерти, и трупное окоченение вступило в свои права. Люк захотел улыбнуться напоследок, но лицевые мышцы не подчинялись ему. Он наклонился вперёд и почувствовал, что сердце замерло навечно. Теперь он стал лишь живым умом, окружённым неживой плотью. Тело Люка медленно накренилось и рухнуло в разинутую пасть окна, увлекая за собой труп колдуна.

На следующее утро полиция вышибла дверь в дом Лайонела Холланда и вторглась в комнату наверху. Там обнаружилось то, что привлекло внимание людей, собравшихся на набережной. Тело молодого человека болталось под окном второго этажа, а его руки, пребывая в состоянии трупного окоченения, крепконакрепко вцепились в горло мёртвого старика, застрявшего в оконном проёме по причине аналогичного трупного окоченения.

Тайна этого преступления так и не была раскрыта, а гробовщик даже не желал говорить о том, какие методы он использовал для высвобождения пальцев Люка из смертельной хватки.

Через несколько дней состоялись скромные похороны, прошедшие по большей части тихо и достойно, как подобает одной из старейших семей в регионе. Но всё же приключился один короткий беспокойный инцидент, связанный с тем, что юный художник, который присутствовал на погребении, внезапно впал в истерику. Ибо он увидел, что покойный Люк Холланд открыл глаза за мгновение до того, как крышку гроба опустили на её законное место.


Примечание:

1. Новая Англия — регион на северо-востоке США, включающий в себя штаты Коннектикут, Мэн, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Род-Айленд, Вермонт. (Здесь и далее примеч. переводчика)

2. 1 дюйм = 2,54 см.

3. Немезида — древнегреческая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков, которая изображалась в виде крылатой женщины. В одной руке она держала предмет надзора (весы, уздечку) или наказания (меч, плеть), а другая рука была согнута у локтя (локоть — мера длины в древние века), что являлось синонимом неизбежной кары.


Перевод с английского: Борис Савицкий, 2019 г.


Author

Бесконечный и неутомимый фанат лавкрафтианы и хоррор тематики, сквозь время и пространство поддерживающий и развивающий сие тему в России и странах СНГ.