I

Нижеследующий рассказ я публикую вынужденно, поскольку представители науки отвергли мой совет, сочтя его бездоказательным. Я решительно предпочел бы умолчать о причинах, заставляющих меня противиться грядущему вторжению в Антарктику с его последствиями: безудержной охотой за окаменелостями, бурением множества скважин, растапливанием полярных льдов, — тем более что к моим словам, возможно, никто не прислушается. Факты, о которых я должен поведать, неизбежно будут встречены с недоверием, но если выпустить из рассказа все необычное и невероятное, останется одно пустое место. Подкреплением им послужат прежде не публиковавшиеся фотографии, сделанные как на земле, так и с воздуха, — на редкость четкие и наглядные. Критики, однако, усомнятся и здесь, объявив снимки искусным фотомонтажом. Чернильные зарисовки уж точно никого не убедят, а вызовут лишь ухмылки, притом что над их необычным характером стоило бы задуматься искусствоведам.

В итоге мне остается положиться на проницательность и авторитет тех немногих выдающихся ученых, кто, с одной стороны, мыслит достаточно независимо, чтобы оценить, сколь несокрушимо убедительны сами по себе представленные мною данные, или же сопоставить их с некоторыми древнейшими и весьма загадочными мифологическими циклами; с другой же стороны, эти ученые должны быть достаточно влиятельны, дабы удержать исследователей от чересчур поспешных и опрометчивых предприятий в регионе «хребтов безумия». К несчастью, когда речь идет о предметах столь противоречивых и далеко выходящих за рамки обыденного, безвестным сотрудникам заштатного университета, каковыми являемся мы с коллегами, едва ли можно надеяться на внимание научных кругов.

И дополнительный фактор, нам не благоприятствующий: мы не являемся в строгом смысле специалистами непосредственно в тех научных областях, которые в данном случае более всего затронуты. Передо мной, как геологом и руководителем экспедиции Мискатоникского университета, была поставлена задача добыть в разных точках антарктического континента образцы пород глубокого залегания, для чего предполагалось воспользоваться замечательным буром, который был сконструирован профессором Фрэнком Пейбоди, сотрудником нашего технического факультета. На роль первопроходца в каких-либо иных областях я не претендовал; надежды мои ограничивались тем, чтобы, не удаляясь от ранее исследованных путей, при помощи упомянутого механического устройства отобрать в ряде пунктов образцы, прежде, до изобретения нового метода, недоступные. Буровая установка Пейбоди, как уже знает публика из наших сообщений, превосходит все аналоги по таким качествам, как легкость и компактность, а эффективное сочетание принципов вращательного и ударного бурения позволяет ей легко справляться с породами различной твердости. Стальная насадка, буровые штанги, бензиновый двигатель, разборная деревянная вышка, принадлежности для взрывных работ, такелаж, шнек, составная бурильная колонна диаметром пять дюймов и общей глубиной до 1000 футов — все это, с дополнительными принадлежностями, помещалось на трех санях, по семь собак в упряжке, благо большая часть металлических конструкций была изготовлена из легких алюминиевых сплавов. Имелись четыре больших самолета Дорнье, специально спроектированных для полетов на огромной высоте (поскольку летать предстояло над антарктическими плоскогорьями) и дополненных устройствами для подогрева горючего и ускоренного запуска двигателя (разработки того же Пейбоди). Эти машины предназначались для доставки участников экспедиции из базы на краю большого ледяного барьера к различным точкам в глубине материка, а дальше можно было перемещаться на собаках, которые имелись в достаточном количестве.

Мы рассчитывали проработать один антарктический сезон (при крайней необходимости и дольше) и исследовать за это время как можно большую область преимущественно в горах и на плоскогорье к югу от моря Росса, то есть в регионах, в той или иной степени изученных Шеклтоном, Амундсеном, Скоттом и Бэрдом. Часто меняя лагеря, достигая с помощью самолетов отдаленных друг от друга и различных по геологии областей, мы рассчитывали собрать беспрецедентно обширный научный материал — особенно в докембрийских слоях, антарктические образцы которых в распоряжении ученых были наперечет. Предполагалось также собрать коллекцию самых разнообразных поверхностных пород с окаменелостями: знание древней истории этих безжизненных льдистых пределов послужило бы солидным подспорьем при изучении прошлого всей нашей планеты. Уже ни для кого не секрет, что в незапамятные времена на антарктическом континенте царил умеренный и даже жаркий климат, процветала разнообразная флора и фауна, от которой в наши дни уцелели только лишайники, морские животные, паукообразные и пингвины, да и те лишь на северной кромке материка; мы же надеялись существенно пополнить и уточнить эти сведения. Если обнаружатся признаки окаменелостей, мы планировали перейти к буровзрывным работам, чтобы добыть образцы нужного размера и качества.

Поскольку в низинах толщина ледяного панциря составляла от мили до двух, мы решили ограничиться голыми — или почти голыми — склонами и вершинами гор, выявлять многообещающие участки и там бурить на разную глубину. Мы не могли себе позволить проходку большой ледовой толщи, хотя Пейбоди придумал просверливать частые отверстия, опускать туда медные электроды и, запитывая их от работающей на бензине динамо-машины, растапливать таким образом участок льда. Именно этот метод (проверить его можно было только в ходе такой экспедиции, как наша) намереваются применить участники будущей экспедиции Старкуэзера-Мура; ко мне они не прислушиваются, хотя я после возвращения из Антарктики неоднократно уже выступал в печати с предостережениями.

О Мискатоникской экспедиции публика осведомлена благодаря нашим частым радиограммам в газету «Аркхем эдвертайзер» и агентство «Ассошиэйтед пресс», а также позднейшим заметкам, которые публиковали мы с Пейбоди. В составе ее были четверо сотрудников университета: Пейбоди, Лейк с биологического факультета, Этвуд с физического (он же был нашим метеорологом) и я — представитель геологической науки и номинальный глава экспедиции, — а также шестнадцать ассистентов: семеро аспирантов и девять мастеров-механиков. Двенадцать человек из названных шестнадцати были квалифицированными пилотами, и все, за исключением двоих, умели обращаться с радиопередатчиком. Восемь ассистентов, а также мы с Пейбоди и Этвудом, разбирались в навигации и умели обращаться с компасом и секстантом. Добавьте сюда два бывших китобойных судна (с усиленным, для плавания среди льдов, деревянным корпусом и вспомогательным паровым двигателем) и их полностью укомплектованные экипажи. Экспедицию финансировал Фонд Натаниэля Дерби Пикмана, было сделано и несколько дополнительных пожертвований, поэтому даже в отсутствие особой огласки подготовка была проведена самая основательная. В Бостон для погрузки на суда были доставлены собаки, сани, механизмы, лагерное оборудование и припасы, а также, в разобранном виде, наши пять самолетов. Мы обеспечили себя всем необходимым для достижения своих целей, и во всем, что касается припасов и экипировки, организационных вопросов, перевозки, оборудования лагеря, был использован ценнейший опыт наших недавних — и блестящих — предшественников. Именно потому, что их было много и их достижения широко обсуждались, наша экспедиция, при всех ее масштабах и значимости, прошла относительно незамеченной.

Как сообщалось в газетах, мы отплыли из Бостонской бухты 2 сентября 1930 года, взяли курс вдоль берега на юг, прошли Панамский канал, сделали остановку на островах Самоа и далее в Хобарте, на острове Тасмания, где взяли на борт последнюю партию припасов. Никто из тех, кто готовился заниматься научными исследованиями, не бывал прежде в полярных широтах, поэтому нам оставалось только положиться на опыт капитана брига «Аркхем» Дж. Б. Дагласа (он командовал морским этапом экспедиции), а также капитана барка «Мискатоник» Георга Торфиннссена; оба они долгое время промышляли в Антарктике китов. Обитаемые земли остались позади, солнце с каждым днем все ниже и все дольше висело над северным горизонтом. Приблизительно на 62° южной широты мы впервые видели айсберги, плоские, как стол, с отвесными стенками, а незадолго до 20 октября, когда с надлежащими, весьма причудливыми церемониями состоялось пересечение полярного круга, впервые натолкнулись на труднопроходимые ледовые поля. После долгого плавания в тропиках я никак не мог приспособиться к низким температурам, однако приходилось держаться, поскольку главные испытания были еще впереди. Частенько я, восхищенный и зачарованный, наблюдал необычные атмосферные явления; однажды это был поразительно правдоподобный мираж (первый в моей жизни): отдаленные айсберги вдруг обратились укреплениями грандиозных, немыслимых замков.

Пробившись через льды (к счастью, не очень протяженные и плотные), мы на 67° южной широты и 175° восточной долготы достигли открытого водного участка. Утром 26 октября на южном горизонте показался желтоватый отблеск — знак, что близок снежный берег, и еще до полудня мы с трепетом завидели впереди могучую, одетую снегом горную цепь, заступавшую весь горизонт. Это был долгожданный аванпост обширного неисследованного континента, загадочного мертвого царства мороза. Перед нами, очевидно, простиралась Адмиралтейская гряда, открытая Россом, и теперь нам нужно было обогнуть мыс Адэр и вдоль восточного побережья Земли Виктории следовать до места, где мы планировали устроить базу: на берегу пролива Мак-Мердо, у подножия вулкана Эребус, 77°9′ южной широты.

Заключительный отрезок пути поражал воображение: на западе теснились таинственные нагие пики, солнце (полуденное — низко над северным горизонтом, полуночное — и того ниже над южным) бросало бледно-розовые лучи на белый снег, голубоватый лед, разводья, черный гранит крутых склонов. На пустынные вершины порывами налетал жуткий антарктический ветер, в его завываниях чудились иной раз живые ноты отчаяния; затрагивая какие-то подсознательные воспоминания, этот разноголосый плач будил во мне смутные страхи. Чем-то этот пейзаж напоминал странные, тревожные азиатские полотна Николая Рериха и даже еще более странное и тревожное описание зловещего плоскогорья Ленг из «Некрономикона», написанного безумным арабом Абдулом Альхазредом. Позднее мне пришлось пожалеть о том, что я вообще ознакомился в библиотеке колледжа с этой чудовищной книгой.

Седьмого ноября мы, временно потеряв из виду горную гряду на западе, миновали остров Франклина, а на следующий день перед нами показались, на фоне длинной цепи гор Парри, конические вершины вулканов Эребус и Террор на острове Росса. К востоку простирался белой линией большой ледовый барьер; он вставал из воды перпендикулярно, похожий на скалистые утесы Квебека: водный путь к югу здесь кончался. После полудня мы вошли в пролив Мак-Мердо и пристали к берегу с подветренной стороны от курящегося Эребуса. Вулканический пик, высотой 12 700 футов, громоздился к востоку, похожий на японскую гравюру со священной горой Фудзияма; на заднем плане виднелся Террор — потухший вулкан высотой 10 900 футов. Время от времени Эребус выпускал клубы дыма; один из аспирантов, очень способный молодой человек по фамилии Данфорт, указал нам на потеки лавы на снежном склоне и заметил, что эта гора, открытая в 1840 году, несомненно, рисовалась воображению Эдгара По, написавшего семью годами позже:

Словно лава катилась огнем,

Словно серные реки, что Яник

Льет у полюса в сне ледяном,

Что на северном полюсе Яник

Со стоном льет подо льдом.

Данфорт увлекался фантастической литературой, и По не сходил у него с языка. Я и сам им интересовался — из-за его единственного романа: пугающего, загадочного «Артура Гордона Пима», где действие происходит в Антарктике. И на пустынном берегу, и на мощном ледяном барьере поодаль забавно кричали и хлопали ластами бесчисленные пингвины, в воде и на медленно несомых течением льдинах виднелось множество упитанных тюленей.

9-го числа, вскоре после полуночи, мы на шлюпках не без труда высадились на остров Росса; с собой мы везли канаты: по ним, в люльках, мы предполагали доставить с кораблей груз. Впервые ступая на землю Антарктиды, пусть даже вслед за Скоттом и Шеклтоном, мы немало волновались. Лагерь на мерзлом берегу у склона вулкана предназначался исключительно для хранения запасов — штаб-квартира оставалась на «Аркхеме». Мы сгрузили на сушу буровую установку, собак, сани, палатки, провизию, цистерны с бензином, экспериментальное оборудование для растапливания льда, фотоаппараты и аэрофотокамеры, детали разобранных самолетов и другие принадлежности, в том числе три переносных рации (помимо тех, что имелись на самолетах), чтобы, в какую бы точку антарктического континента мы ни забрались, с их помощью держать связь с большим приемопередатчиком на «Аркхеме». Последний, в свою очередь, обеспечивал сообщение с внешним миром и должен был передавать наши репортажи на мощную радиостанцию в Кингспорт-Хеде, штат Массачусетс, принадлежащую газете «Аркхем эдвертайзер». Мы надеялись уложиться с нашими планами в одно антарктическое лето, но, если не справимся, не исключали и зимовку на «Аркхеме»; «Мискатоник» в таком случае, прежде чем установится лед, привез бы запасы для нового сезона.

Сообщения о начальных этапах нашей работы уже появлялись в газетах, поэтому нет нужды вновь рассказывать о нашем восхождении на гору Эребус, об успешном поиске минералогических образцов в различных пунктах острова Росса, о необычно скоростной работе установки Пейбоди, с легкостью одолевавшей самые твердые породы, об испытании оборудования для точечного растапливания льда, об опасном подъеме, с санями и припасами, на ледяной барьер и, наконец, о сборке в лагере пяти громадных самолетов. Никто из высадившихся на землю (а это были двадцать человек и пятьдесят пять аляскинских ездовых собак) не заболел — впрочем, мы не сталкивались до сих пор ни с сильными морозами, ни с бурями. Температура не опускалась ниже 20–25°, а для жителей Новой Англии это не особенно суровая погода. Лагерь на барьере был предназначен для складирования горючего, провизии, динамита и других запасов. Для переброски исследовательского оборудования мы собирались задействовать четыре самолета, тогда как пятый, с пилотом и двумя моряками, оставался в резерве, чтобы эвакуировать нас, если весь прочий воздушный транспорт выйдет из строя. Позднее, когда один или два самолета бывали свободны, мы использовали их, чтобы доставлять грузы со склада на вторую постоянную базу; она располагалась в 600–700 милях южнее, на большом плоскогорье за ледником Бирдмора. Наши предшественники единодушно сообщали об ураганных ветрах, дующих оттуда, однако мы решили, что экономней и вообще рациональней будет не устраивать промежуточных баз.

В радиосообщениях рассказывалось о головокружительном четырехчасовом перелете нашей эскадрильи над мощными шельфовыми льдами (это было 21 ноября), о гигантских пиках на западе, о бездонной тишине, гулким эхом откликавшейся на шум наших двигателей. Ветра нас не особенно беспокоили; однажды мы попали в непроницаемый туман, однако сориентировались при помощи радиокомпаса. Между 83° и 84° широты перед нами вырос обширный подъем: самый большой долинный ледник в мире, ледник Бирдмора; скованное льдом море уступило место хмурому гористому берегу. Наконец мы по-настоящему вступили в белый, охваченный вековечным сном мир крайнего юга и, едва это осознав, разглядели в отдалении, на востоке, вершину горы Нансена, высотой почти 15 000 футов.

Как мы благополучно оборудовали на леднике, в точке с координатами 86°7′ широты и 174°23′ восточной долготы, южную базу, как добирались на санях или самолетом в различные близлежащие районы, как успешно, с феноменальной скоростью проводили там буровые и взрывные работы — все это осталось в истории, равно как и нелегкое, но триумфальное восхождение Пейбоди с двумя аспирантами, Гедни и Кэрроллом, на гору Нансена, состоявшееся 13—15 декабря. Мы находились на высоте 8500 футов над уровнем моря, и когда пробное бурение показывало, что в данной точке нас отделяет от твердой земли не более двенадцати футов снега и льда, шла в ход установка для точечного растапливания льда, а затем — буры и динамит. В результате мы получили минералогические образцы в таких местах, где и не мечталось прежним исследователям. Полученные таким образом докембрийские граниты и песчаники серии «Бикон» подтвердили наше мнение, что данное плато сходно по геологическому строению с обширным континентальным массивом на западе, однако несколько отлично от областей, расположенных восточнее, ближе к Южной Америке. В ту пору мы предполагали, что эти области образуют другой, меньший континент, отделенный от основного замерзшим протоком между морями Росса и Уэдделла, однако впоследствии Бэрд эту гипотезу опроверг.

В ряде случаев бурение показывало, что данный песчаник заслуживает более внимательного исследования. Добыв при помощи динамита и зубила образцы, мы обнаружили интересные следы и фрагменты ископаемых организмов, прежде всего папоротниковых, морских водорослей, трилобитов, криноидов, а также плеченогих и брюхоногих моллюсков. Все эти находки представляют большую ценность для изучения ранней истории антарктического региона. Среди прочего Лейк обнаружил странный бороздчатый треугольник, размером в фут по большей стороне, который он сложил из трех сланцевых фрагментов, взятых из взрывной воронки. Работа велась на западе, вблизи хребта Королевы Александры, и Лейк, как биолог, признал отпечаток весьма странным и наводящим на размышления, хотя мой взгляд геолога увидел в этой ряби довольно обычную для осадочных пород картину. Поскольку сланец представляет собой не более чем метаморфическую формацию, содержащую спрессованный осадочный слой, и поскольку давление само по себе причудливо искажает любые формы, бороздчатый треугольник не вызвал у меня никаких вопросов.

6 января 1931 года мы — Лейк, Пейбоди, Дэниэлс, все шестеро студентов, четверо механиков и я — пролетели на двух больших самолетах над самым Южным полюсом. Однажды поднялся ветер, и нам пришлось совершить вынужденную посадку, но ураганной силы он, по счастью, не достиг. Это был, как указывалось в газетах, один из наблюдательных полетов; во время прочих мы пытались изучить топографические особенности тех мест, куда не проникали прежние исследователи. В этом плане первые полеты нас разочаровали, хотя нам посчастливилось наблюдать обманчивое великолепие полярных миражей, о которых мы уже получили некоторое представление на море. В воздухе проплывали отдаленные горы, подобные зачарованным городам; белизна окружающего мира нередко расцвечивалась яркими красками фантазий лорда Дансени: золотой, серебряной, алой; магический свет низкого полуночного солнца будил ожидание чуда. В облачные дни пилотировать самолет бывало нелегко: заснеженная земля и небо сливались в сплошную молочно-опаловую пустоту, где невозможно было различить разделяющую их полосу горизонта.

Наконец мы решили вернуться к нашему первоначальному плану, то есть на всех четырех исследовательских самолетах вылететь на восток и на расстоянии 500 миль устроить новую промежуточную базу в точке, принадлежащей (как мы ошибочно предполагали) к соседнему отдельному участку суши. Будет интересно, думали мы, сравнить добытые там геологические образцы с прочими. Здоровье всех участников до сих пор ничуть не пострадало: сок лайма служил удачным дополнением к нашему постоянному рациону — консервированным и соленым продуктам, температура воздуха обычно не опускалась ниже нуля, так что самая теплая меховая одежда не пошла еще в ход. Наступила середина лета, и мы рассчитывали, работая споро и старательно, завершить наши труды к марту, чтобы избежать томительной зимовки в условиях долгой антарктической ночи. С запада несколько раз налетали жестокие штормовые ветра, но благодаря изобретательности Этвуда они не нанесли нам ущерба: он придумал простейшие укрытия для самолетов, ветроломы из тяжелых снежных блоков, а также укрепил лагерные строения при помощи того же снега. Все шло на удивление гладко.

Внешний мир, конечно, был осведомлен о нашей исследовательской программе; не было секретом и странное упорство Лейка, непременно желавшего до переезда на новую базу совершить вылазку на запад, а вернее — на северо-запад. Похоже, он немало размышлял о сланцевом бороздчатом треугольнике и строил пугающе дерзкие предположения. Он усмотрел в загадочном образце несоответствие природе и геологии данного периода, и это так раззадорило его любопытство, что он спал и видел, как бы добыть новые материалы на западе, где простиралась формация, к которой, по всей видимости, принадлежали заинтересовавшие его сланцы. Непонятно, почему он убедил себя, будто имеет дело с отпечатком некоего не известного науке крупного организма — не поддающегося классификации, однако весьма сложного, при том что порода, в которой он был обнаружен, относилась к древнему — кембрийскому, а то и докембрийскому — периоду, когда сложных организмов не существовало вообще и вся фауна сводилась к одноклеточным — самое большее, к трилобитам. Возраст фрагментов со странным отпечатком составлял порядка 500 миллионов, а то и весь миллиард лет.

II

Надо полагать, публику немало поразили наши радиосводки об экспедиции Лейка на северо-запад, в области, где еще не бывал — и даже не мыслил побывать — человек, хотя о безумных надеждах Лейка произвести переворот в биологической и геологической науках мы не упоминали. 11—18 января он совершил предварительную вылазку на санях, с участием Пейбоди и еще пятерых человек (утомительную экспедицию омрачило происшествие: преодолевая нагромождение торосов, сани перевернулись и погибли две собаки), и привез новые образцы архейских сланцев. Обилие ископаемых организмов в невероятно древних слоях заинтересовало уже и меня. Ничего столь уж невероятного я в них, впрочем, не усмотрел: это были весьма примитивные формы жизни; удивляться можно было только тому, что в докембрийских, по всей видимости, слоях вообще обнаружились признаки живых существ. Я все еще не видел смысла в требовании Лейка отступить от нашей, сжатой по времени, программы, тем более что для этого требовались все четыре самолета, много участников и все научное оборудование. И все же, поразмыслив, я не отверг план Лейка, хотя сам не прислушался к его доводам, что ему необходимы советы геолога, и остался на базе. Они улетели, а мы с Пейбоди и еще пятью сотрудниками стали обсуждать подробности запланированного перемещения на восток. Подготовка уже шла: один из самолетов начал перевозить с пролива Мак-Мердо изрядный запас горючего — но с этим можно было подождать. Я оставил на базе сани и девять собак: в абсолютно безлюдном мире вековечного сна нужно иметь при себе на всякий случай хоть какой-то транспорт.

Как всем известно, участники экспедиции Лейка в неведомое и сами посылали сообщения с помощью коротковолновых передатчиков на самолетах; сигналы принимались одновременно нами на южной базе и «Аркхемом» в проливе Мак-Мердо, откуда на волне пятьдесят метров сводки передавались во внешний мир. Экспедиция отправилась 22 января, в 4 часа утра, а первое сообщение поступило к нам только через два часа: Лейк сказал, что они приземлились в 300 милях от базы и начали пробное растапливание льда и бурение. Через шесть часов пришла вторая радиограмма, тон ее был очень взволнованный: работа кипела вовсю, был пробит неглубокий шахтный ствол и подорван заряд. Труды увенчались находкой: фрагментами шлака с отпечатками, похожими на прежний, так поразивший Лейка.

Еще через три часа поступила краткая сводка: несмотря на сырость и пронизывающий ветер, самолеты поднялись в воздух. Я ответил, что возражаю против дальнейших рискованных шагов, Лейк отозвался кратко: риск, мол, оправдан, полученные образцы того стоят. Стало понятно: Лейк взвинчен настолько, что не остановится перед открытым неповиновением, и я бессилен предотвратить дерзкую затею, угрожавшую погубить всю экспедицию. Притом пугала мысль, что Лейк все больше углубляется в предательскую, мрачную белую необъятность, обитель бурь и непостижимых тайн, простирающуюся на 1500 миль в сторону малоизученного побережья Земли Королевы Мэри и берега Нокса.

Миновало полтора часа, и поступило новое, еще более взволнованное послание с борта самолета Лейка. И тут я едва не пожалел, что не участвую в вылазке.

«10.05. С борта. После бурана разглядел впереди горный хребет, таких высоких мы еще не видели. Если добавить высоту плато, сравнится, пожалуй, с Гималаями. Вероятные координаты — 76°15′ широты и 113°10′ восточной долготы. Ни с той, ни с другой стороны конца не видно. Два конуса вроде бы курятся. Все пики черные, без снега. Порывы ветра с гор мешают навигации».

Пейбоди, я, остальные затаили дыхание перед радиоприемником. При мысли о титаническом горном хребте, вздымающемся в 700 милях от базы, в нас взыграл дух авантюризма; оставалось радоваться, что если не мы сами, то наши сотрудники совершили это открытие. Через полчаса Лейк снова вышел на связь.

«Самолет Моултона совершил аварийную посадку на плато в предгорье, однако никто не пострадал, и машину, возможно, удастся починить. Трех оставшихся самолетов вполне достаточно для перевозки людей и самых ценных грузов обратно на базу или в другое место, но пока в этом нет необходимости. Размеры гор просто невообразимы. Я собираюсь разгрузить самолет Кэрролла и совершить на нем разведывательный полет. Ничего подобного вы себе даже не представляете. Самые мощные пики превышают, должно быть, 35 000 футов. Эверест им не соперник. За Этвудом — измерить теодолитом их высоту, пока мы с Кэрроллом исследуем вершину. Похоже, был неправ относительно конусов: формация по виду слоистая. Возможно, это докембрийские сланцы с инородными прослойками. Необычно выглядит профиль гор: на самых высоких пиках — правильной формы наросты, состоящие из кубов. В рыжих лучах низкого солнца — поразительное зрелище. Словно таинственная страна из сна или врата заповедного царства чудес. Жаль, что вы не с нами».

Наступило время сна, но никто не думал о том, чтобы удалиться на покой. Похожее настроение царило и в проливе Мак-Мердо, где на «Аркхеме» и на складе тоже принимали радиограммы. Капитан Даглас поздравил всех по радио с важным открытием, и Шерман, радист со склада, к нему присоединился. Мы огорчились, конечно, из-за поломки самолета, но надеялись, что его удастся быстро починить. В 11 вечера поступило новое сообщение от Лейка.

«Летим с Кэрроллом над высокими предгорьями. На настоящие вершины пока, из-за погоды, не замахиваюсь, отложил на потом. На такой высоте полет идет непросто, но оно того стоит. Хребет плотный, ни одного просвета, на ту сторону не заглянешь. Главные вершины превосходят Гималаи, впечатление очень странное. Массив, похоже, сложен из докембрийских сланцев, с явными следами других смещенных пластов. Насчет вулканизма я ошибался. Протяженность в обе стороны необозримая. Выше 21 000 футов вершины голые. На склонах самых высоких гор — непонятные образования. Большие блоки с вертикальными гранями, низкие и протяженные, правильной прямоугольной формы — похоже на картины Рериха, где древние азиатские замки лепятся к крутым склонам. Смотришь с расстояния — дух захватывает. Мы подлетали поближе, и Кэрроллу показалось, что блоки составные, но это, наверное, просто следы выветривания. Углы искрошились, сгладились, словно не один миллион лет подвергались действию непогоды. Камень, особенно в верхних частях, светлее, чем обнажения на склонах, структура его явно кристаллическая. При подлете обнаружили множество пещер, входные отверстия у иных удивительно правильные, прямоугольные или полукруглые. Нужно бы вам посмотреть самим. Вроде бы вижу такое образование прямо на верхушке одного из пиков. Высота там тысяч тридцать — тридцать пять. Сам я на высоте 21 500 футов, холод пронизывающий. По перевалам гуляет ветер, так и свищет в пещерах, но для самолета опасности нет».

Следующие полчаса Лейк беспрерывно сыпал новостями и заявил, что намерен пешком взобраться на какой-нибудь пик. Я ответил, что присоединюсь к нему, как только он вышлет самолет, и что мы с Пейбоди, ввиду нового поворота событий, разработаем план, как лучше распорядиться запасами горючего — где и как их разместить. Было очевидно, что Лейку для бурения, а также для воздушной разведки потребуется много ресурсов, которые нужно будет переместить на другую базу у подножия новооткрытых гор.

Не исключалось, что полет на восток в этом сезоне придется отменить. В связи со всем этим я вызвал по рации капитана Дагласа и попросил его перевезти как можно больше запасов с кораблей на склад на ледовом барьере, где должна была находиться и единственная оставленная собачья упряжка. Что нам сейчас требовалось, это установить прямое сообщение через неизученную область между лагерем Лейка и проливом Мак-Мердо.

Позднее Лейк вызвал меня, чтобы сообщить: он решил устроить лагерь в том месте, где приземлился самолет Моултона, который уже начали ремонтировать. Слой льда там был очень тонок, местами виднелась обнаженная порода, и Лейк собирался исследовать ее с помощью буров и динамита, а уж потом совершить санные и пешие вылазки. Он говорил о том, как невыразимо величественна наблюдаемая им картина, какие необычные чувства овладевают человеком под сенью могучих безмолвных вершин, которые стоят, упираясь в небо, на самом краю земли. Согласно теодолиту Этвуда, пять главных пиков достигали высоты от 30 000 до 34 000 футов. Лейка явно беспокоили следы разрушительной деятельности ветра: они свидетельствовали о том, что в этой местности случаются ураганы, каких мы до сих пор не видывали. Его лагерь находился в пяти с небольшим милях от ближайшего крутого подъема. В его голосе, преодолевшем 700 миль холодной пустоты, я уловил нотку подсознательной тревоги; Лейк призывал нас поторопиться, чтобы как можно скорее разобраться с загадками этого доселе неведомого людям региона Антарктики. Сейчас он собирался пойти спать, поскольку день выдался необычайно трудный и насыщенный.

Утром у меня состоялись переговоры по беспроводной связи сразу с двумя разнесенными на большое расстояние базами: Лейка и капитана Дагласа. Было решено, что один из самолетов Лейка доставит к нему Пейбоди, еще пятерых человек и меня, а также столько топлива, сколько сможет взять на борт. Что делать с остальным топливом, зависело от судьбы восточной экспедиции; с решением можно было несколько дней потянуть, так как Лейку пока хватало горючего и для отопления, и для буровых работ. На старой южной базе следовало бы пополнить запасы, но только в случае, если экспедиция на восток не будет отложена до следующего лета, а Лейку тем временем нужно было отправить самолет на прокладку прямого пути от новооткрытых гор до пролива Мак-Мердо.

Мы с Пейбоди приготовились законсервировать нашу базу — только вот на какой период? Если нам предстоит зимовка в Антарктике, то, скорее всего, будет налажено прямое сообщение между базой Лейка и «Аркхемом» и старая база пока не понадобится. Мы уже успели укрепить часть наших конических палаток блоками из спрессованного снега и теперь задумали довести эту работу до конца, построив подобие эскимосской деревни. Запас палаток у нас был немаленький, и тех, что взял с собой Лейк, должно было хватить на всю группу даже после нашего прибытия. Я известил его по радио, что нам с Пейбоди потребуется еще один рабочий день и утром, выспавшись, мы будем готовы к перелету на северо-запад.

Однако с четырех дня о нормальной работе пришлось забыть: от Лейка одно за другим посыпались поразительные, взволнованные сообщения. Работа у него с утра не заладилась; когда исследовали с воздуха обнажения на ближайших склонах, не выявилось нужных ему архейских и первобытных пластов, из которых в основном были сформированы колоссальные пики, видневшиеся на искусительно близком расстоянии от лагеря. Большая часть горной породы принадлежала, вероятно, к юрским и команчским песчаникам, а также пермским и триасовым аспидным сланцам, а отдельные глянцево-черные вкрапления состояли, по всей видимости, из антрацита. Лейк, собиравшийся откопать образцы на пятьсот с лишним миллионов лет древнее, был разочарован. Он понял: в предгорьях сланцевый пласт с теми самыми отпечатками не найдешь, нужно отправиться на санях к крутым склонам гигантских пиков.

Тем не менее Лейк решил, следуя общей программе экспедиции, провести на месте буровую разведку. Этим занялось пять человек, остальные продолжили устройство лагеря и починку поврежденного самолета. Для начала была выбрана самая мягкая из видимых пород — песчаник приблизительно в четверти мили от лагеря; бур пошел очень легко, прибегать к динамиту почти не требовалось. Лишь через три часа был сделан первый крупный взрыв, тут же послышались крики бурильщиков, и юный Гедни — руководитель работ — сломя голову прибежал в лагерь и сообщил ошеломляющую новость.

Исследователи наткнулись на полость. В самом начале песчаник уступил место пласту команчского известняка с множеством мелких окаменелостей: цефалоподов, кораллов, морских ежей, спириферид; иные находки напоминали кремневых губок и кости морских позвоночных — вероятно, это были телеосты, акулы и ганоиды. Это само по себе было радостно: ископаемых беспозвоночных нам прежде не попадалось, однако вскоре бурильная головка, пройдя слой камня, провалилась в пустоту, и тут участники работ возликовали вдвойне. Удачный взрыв разоблачил тайну подземелья, и теперь через отверстие с рваными краями (около пяти футов в поперечнике и глубиной три фута) жадному взгляду исследователей открылась неглубокая полость, которую пятьдесят миллионов лет назад проточили в известняке грунтовые воды былого тропического мира.

Размытый слой был не более семи-восьми футов толщины, но границ его нигде не просматривалось, и внутри циркулировал свежий воздух — значит, там существовала протяженная подземная система. Пол и потолок ее изобиловали сталактитами и сталагмитами, некоторые из которых срослись в колонны, но главным были обширные отложения раковин и костей — местами они даже загораживали проход. В скопище костей, вымытом из неведомых джунглей, с мезозойскими древовидными папоротниками и грибками, кайнозойскими саговниками, веерными пальмами и первобытными покрытосемянными растениями, содержалось столько окаменелых останков (мелового периода, эоцена и других эпох), сколько самому знающему палеонтологу не сосчитать и не расклассифицировать и за год. Моллюски, панцири ракообразных, рыбы, амфибии, пресмыкающиеся, птицы, древние млекопитающие — большие и мелкие, известные и неизвестные. Само собой, Гедни с воплем бросился с лагерь, и само собой — все остальные побросали работу и сломя голову, по трескучему морозу бросились туда, где высокой буровой вышкой были отмечены только что обнаруженные врата в тайны земных недр и былых эпох.

Удовлетворив, для начала поверхностно, свое любопытство, Лейк набросал в тетрадке послание и отправил юного Моултона бегом в лагерь — передать радиограмму. Так я впервые узнал об открытии, о том, что идентифицированы древние раковины, кости ганоидов и плакодерм, остатки лабиринтодонтов и текодонтов, фрагменты черепа большого мозазавра, позвоночный столб и панцирь динозавра, зубы и кости крыла птеродактиля, остатки археоптерикса, акульи зубы эпохи миоцена, черепа первобытных птиц, черепа, позвоночники и другие кости древних млекопитающих, таких как палеотерий, диноцерат, эогиппус, ореодонт и титанотерий. Недавней фауны — мастодонов, слонов, верблюдов, оленей или быков — обнаружено не было, и Лейк заключил, что самые поздние отложения относятся к олигоцену и что пещера оставалась законсервированной в ее нынешнем сухом состоянии как минимум тридцать миллионов лет.

С другой стороны, можно было только удивляться тому, что среди окаменелостей преобладали весьма древние формы жизни. Известняковая формация, судя по таким типичным окаменелостям, как губки, относилась, несомненно, к команчскому периоду, находки же из пещеры содержали на удивление большую долю организмов значительно более древних — вплоть до первобытных рыб, моллюсков и кораллов силурийского или ордовикского периодов. Отсюда неизбежно следовало, что в данном регионе Земли существовала уникальная устойчивость форм жизни, охватившая временной промежуток от трехсот до тридцати миллионов лет назад. Продлилось ли существование древних видов за эпоху олигоцена, когда в пещере завалило вход, оставалось гадать. Так или иначе, 500 тысяч лет назад (принимая во внимание возраст пещеры, можно сказать «вчера») произошло страшное плейстоценовое оледенение, и все древние организмы, пережившие в этом месте свой срок, вымерли.

Не дождавшись возвращения Моултона, Лейк отправил в лагерь гонца с новой сводкой. После этого Моултон не отходил от самолетного передатчика, отправляя мне, а также на «Аркхем», для сообщения во внешний мир, многочисленные постскриптумы, доставлявшиеся порученцами Лейка. Те, кто следил за газетами, вспомнят, какое волнение вызвали в мире науки эти репортажи — в конечном счете из-за них и стали готовить ту самую экспедицию Старкузера-Мура, на планы которой, как я не устаю повторять, должен быть наложен запрет. Лучше я приведу послания Лейка дословно, как их расшифровал по своим карандашным стенографическим записям наш радист Мактай.

«Исследуя обломки взорванных песчаников и известняков, Фаулер совершил важнейшее открытие. Несколько треугольных бороздчатых отпечатков, таких же как в архейских сланцах, неопровержимо свидетельствуют о том, что исходный организм просуществовал в промежутке от шестисот миллионов лет назад до команчского периода без существенных морфологических изменений, при тех же средних размерах. Команчские отпечатки по сравнению с древними выглядят упрощенными или хуже сохранившимися. Подчеркните для газетчиков важность этого открытия. Для биологии оно значит то же, что теория Эйнштейна — для математики и физики. Оно полностью согласуется с моими прежними данными и заключениями. Как я предполагал и раньше, находки указывают, что известному нам циклу органической жизни, начавшемуся с археозойских одноклеточных, предшествовал другой — а может, и другие. Цикл этот начал разворачиваться не позднее чем миллиард лет назад, когда планета была молода и любые формы жизни, а также нормальные протоплазменные структуры на ней отсутствовали. Встает вопрос: когда, где и как началось это развитие».

* * *

«Позднее. Когда я изучал фрагменты скелетов крупных наземных и морских ящеров и примитивных млекопитающих, мне бросились в глаза странные повреждения костной структуры — их невозможно приписать ни одному известному хищному или плотоядному животному того периода. Они встречаются в двух видах: ровные углубления и зазубрины. В одном или двух случаях кости аккуратно разрублены. Подобных образцов немного. Посылаю в лагерь за электрическими фонарями. Будем рубить сталактиты и продвигаться дальше».

* * *

«Еще позднее. Нашел странный осколок стеатита, шесть дюймов в поперечнике и полтора толщиной. Существенно отличается от всех местных формаций, какие нам до сих пор попадались. Зеленоватый, но признаки, указывающие на возраст, отсутствуют. Удивительно гладкий, правильной формы. Напоминает пятиконечную звезду с отломанными кончиками, сколы еще и по внутренним углам и в середине. В центре нетронутой поверхности — небольшое гладкое углубление. Любопытно, откуда он взялся и какому подвергся воздействию. Возможно, это потрудилась вода. Кэрролл, вооружившись лупой, ищет какие-нибудь еще геологические признаки. Местами точечки, образующие правильный рисунок. Собаки все больше беспокоятся: похоже, камень им не по душе. Надо выяснить, нет ли у него специфического запаха. Новый отчет пошлю, когда Миллз вернется с фонарями и мы углубимся под землю».

* * *

«10.15 вечера. Важное открытие. В 9.45 Оррендорф и Уоткинс, работая под землей при свете фонарей, обнаружили громадный окаменелый предмет в форме бочонка, совершенно непонятного происхождения — то ли это растение, то ли заросший экземпляр какого-то неизвестного науке лучистого морского животного. Ткани не разложились, вероятно благодаря соленой воде. Прочные, как кожа, но местами сохранившие удивительную упругость. На концах и по бокам следы обрывов. Длина шесть футов, диаметр в середине три с половиной, на концах — по футу. Имеет пять выпуклых секций, похожих на бочарные клепки. По окружности в самом широком месте расположены боковые обрывы, похожи на остатки тоненьких ножек. В бороздках между секциями — странные наросты. Это гребни или крылья, которые разворачиваются веером. Все с большими повреждениями, но одно целое, размахом почти семь футов. Вся конструкция вызывает в памяти чудовищ из древних мифов, в особенности существ Старой Расы, упоминаемых в “Некрономиконе”. Крылья перепончатые, с каркасом из трубок железистой структуры. На концах трубок просматриваются мельчайшие отверстия. Края ссохлись, что находится внутри, что было оторвано — не разберешь. Когда вернемся в лагерь, нужно будет вскрыть. Не могу даже определить, растение это или животное. Многие черты указывают на то, что это невероятно примитивный организм. Распорядился, чтобы все рубили сталактиты и искали еще образцы. Найдены опять кости с рубцами, но они подождут. От собак нет житья. Взъелись на этот образец, только подпусти — разорвали бы в клочья».

* * *

«11.30 вечера. Внимание — Дайер, Пейбоди, Даглас. Дело высочайшей — я бы сказал, исключительной — важности. “Аркхему” нужно сейчас же сообщить на главную станцию в Кингспорте. Странный бочкообразный организм относится к архейской эре, и это он оставил отпечатки на камнях. Миллз, Будро и Фаулер обнаружили под землей, в сорока футах от дыры, целое скопище — тринадцать штук. Там же необычные округлые стеатиты, мельче первого, формы звездчатой, но обломов не заметно, разве что иной раз на кончиках. Что касается органических образцов, восемь из них как будто в идеальном состоянии, со всеми придатками. Извлекли их на поверхность, собак отвели подальше. Они на этих тварей так и кидаются. Отнеситесь внимательно к описанию, повторите для надежности. Нельзя, чтобы в газеты проникли неточности.

Длина объектов — восемь футов. Тело бочкообразное, из пяти секций, длина — шесть футов, диаметр в средней части — три с половиной, а на концах — один фут. Темно-серый, эластичный, очень твердый. В бороздках вдоль тела обнаружены сложенные крылья, длиной семь футов, перепончатые. Каркас крыльев трубчатый, железистой структуры, цвет — тоже серый, но светлее, на концах — микроотверстия. Если крылья расправить, обнаруживаются зазубренные края. По средней линии “бочонка”, на каждой из пяти вертикальных, похожих на клепки, секций имеются разветвленные эластичные отростки или щупальца светло-серого цвета. Напоминают руки примитивных криноидов. Отдельные отростки имеют диаметр три дюйма; на расстоянии шесть дюймов от основания разветвляются на пять добавочных отростков, а те, на расстоянии восемь дюймов, на пять мелких конусообразных щупалец или усиков. Таким образом, каждый отросток венчается двадцатью пятью щупальцами.

Туловище переходит в светло-серую вздутую шею с намеком на жабры, а “голова” представляет собой желтоватое пятиконечное подобие морской звезды, покрытое жесткими ресничками всех цветов радуги. Голова толстая, пухлая, размер от кончика до кончика — около двух футов, на кончиках желтоватые гибкие трубочки длиной три дюйма. Щель в верхней части головы, в самом ее центре, предназначена, вероятно, для дыхания. На конце каждой трубочки имеется сферическое утолщение под желтоватой пленкой; если ее отодвинуть, показывается стекловидный шарик в красной оболочке — вероятно, глаз. Из внутренних углов звездообразной головы тянутся красноватые трубки, длиной чуть больше желтоватых. Они кончаются кистеобразными утолщениями, в которых при нажатии открываются отверстия колокольной формы, максимального диаметра два дюйма. По их контуру расположены острые белые выступы, похожие на зубы. Вероятно, это рты. Все эти трубки, реснички, окончания звезды, заменяющей голову, найдены плотно сложенными; трубки и окончания лучей лепились к шее и корпусу. Ткани прочные и при этом удивительно гибкие.

В нижнем конце корпуса органы, в целом подобные голове, но с совершенно иными функциями. Вздутая псевдошея, без жабр, а далее — еще одна пятиконечная “морская звезда”, зеленоватая. Прочные мускулистые отростки длиной четыре фута, диаметр у основания — семь дюймов, на конце — около двух с половиной. На каждом конце — небольшая опора, представляющая собой зеленоватый треугольник, перепончатый, на пяти прожилках, длиной восемь дюймов и шириной шесть дюймов с дальнего конца. Именно этот ласт, или плавник, или псевдонога оставила отпечатки в камне, давность которых от миллиарда и до пятидесяти — шестидесяти миллионов лет. Из внутренних углов звезды торчат красноватые трубки длиной два фута, сходящие на конус, диаметром у основания — три дюйма, в конце — один. На кончиках — миниатюрные отверстия. Ткани всюду чрезвычайно прочные, кожистые, но весьма гибкие. Четырехфутовые отростки с ластами предназначались, несомненно, для передвижения, в воде или по суше — неизвестно. При касании обнаруживается развитая мускулатура. Все эти нижние органы, как и верхние, плотно прижаты к псевдошее и низу туловища.

Не могу положительно утверждать, что находка принадлежит не к растительному, а к животному царству, но скорее всего это так. Вероятно, это поразительно эволюционировавший представитель лучистых, сохранивший притом ряд первоначальных особенностей. Несмотря на некоторые отличия, сходство с иглокожими неоспоримо. Нехарактерен для морских обитателей орган, похожий на крыло, но он, вероятно, использовался в воде как руль. Примечательна симметрия, присущая растительным организмам с их вертикальной структурой, а не животным — со структурой продольной. Поскольку мы имеем дело с невероятно ранней точкой эволюционного процесса, когда, согласно прежним представлениям, не существовало даже самых примитивных одноклеточных, гадать о происхождении находки чрезвычайно затруднительно.

Полностью сохранившиеся образцы обнаруживают столь поразительное сходство с некоторыми мифическими тварями, что поневоле возникают мысли о том, что в незапамятной древности эти существа обитали и вне Антарктики. Дайер с Пейбоди читали “Некрономикон” и знакомы с кошмарными картинами, написанными Кларком Эштоном Смитом по мотивам этой книги; значит, они поймут, если я упомяну Старую Расу, то ли ради шутки, то ли по недоразумению якобы создавшую жизнь на Земле. Ученые всегда полагали, что прообразом этих существ послужил какой-то древний обитатель тропических вод из категории лучистых, над которым основательно поработало больное воображение. Есть сходство и с доисторическими существами из фольклора, о которых писал Уилмарт, — относящимися к культу Ктулху и пр.

Поле для исследований открывается необъятное. Судя по сопутствующим образцам, отложения относятся, вероятно, к позднему мелу или раннему эоцену. Сверху наросли мощные сталагмиты. Скалывать их очень трудно, но будь они хрупкими, отложения могли бы пострадать. Сохранность находок поразительная — потому, наверное, что вокруг известняк. Новых образчиков пока не нашли, но поищем позднее. Теперь предстоит непростая задача: доставить эти четырнадцать объемистых находок в лагерь, при том что собак к ним не подпустишь — лают как бешеные. Несмотря на сильный ветер, мы все же надеемся вдевятером управиться с тремя санями (троих человек оставляем присматривать за собаками). Нужно установить воздушное сообщение с проливом Мак-Мердо и начать переправку материалов. Но прежде чем лечь спать, я должен вскрыть одну из этих тварей. Вот бы сюда настоящую лабораторию! Пусть теперь Дайер краснеет, вспоминая, как не хотел отпускать меня на запад. Сперва самые высокие на земле горы, а теперь вот это. Ну чем не главное достижение экспедиции? Громкий успех в научном мире нам обеспечен. Браво, Пейбоди, без вашего бура мы не вскрыли бы пещеру. А теперь, на “Аркхеме”, не повторите ли описание?»

* * *

Трудно выразить, что почувствовали мы с Пейбоди, получив эти сообщения, и наши спутники радовались едва ли меньше нас. Мактай, слушая гудящий приемник, наскоро расшифровал по ходу дела несколько главных фраз, а по завершении радиограммы мы очень скоро получили от него ее полное содержание, восстановленное по стенограмме. Все оценили эпохальную важность открытия, и я, дождавшись, пока радист «Аркхема» повторит по просьбе Лейка научные описания, тут же его поздравил. Шерман со склада в проливе Мак-Мердо и капитан Даглас с «Аркхема» последовали моему примеру. Позднее я, как глава экспедиции, добавил несколько замечаний для передачи через «Аркхем» во внешний мир. Разумеется, в подобной обстановке о сне даже думать не приходилось; я желал лишь одного: как можно скорее попасть в лагерь Лейка. Досадно было услышать от него, что в горах началась буря и ранним утром полет будет невозможен.

Правда, через полтора часа я забыл о досаде, настолько заинтересовали меня новые сообщения Лейка. Он рассказывал о том, что четырнадцать крупных образцов были благополучно доставлены в лагерь. Они оказались удивительно тяжелыми, тащить их было нелегко, но девять человек успешно справились с задачей. На безопасном расстоянии от лагеря начали спешно сооружать снежный загон для собак. Образцы устроили на твердом снегу вблизи лагеря, один из них взял Лейк, чтобы сделать предварительное вскрытие.

Против ожидания, ему пришлось серьезно потрудиться: даже при высокой температуре (в только что устроенной лабораторной палатке работала бензиновая печка) обманчиво гибкие ткани образца, хорошо развитого и полностью сохранившегося, остались твердыми, прочнее обычной кожи. Лейк задумался, как сделать необходимый разрез и не повредить при этом внутреннюю структуру. Правда, в его распоряжении имелось еще семь безупречных образцов, и все же они представляли собой редкость и требовали крайне осторожного обращения, разве что в недрах пещеры обнаружатся в большом числе новые особи. И потому Лейк присоединил этот экземпляр к остальным и притащил в лабораторию другой, частично сохранивший с обоих концов звездообразные органы, но сильно помятый и с разрывом вдоль одной из борозд на корпусе.

Результаты, тут же сообщенные мне по радио, были ошеломляющими. О точности и аккуратности разреза нечего было говорить — инструменты не подходили для работы со столь необычными тканями, — однако от того, что удалось узнать, голова шла кругом. Назревал настоящий переворот в нашей биологической науке, основанной на учении о клетках, ибо она в данном случае оказалась несостоятельной. Сколько-нибудь существенной минерализации органических тканей не обнаружилось, и внутренние органы за сорок миллионов лет ничуть не разрушились. Плотность, неподверженность гниению и едва ли не абсолютная прочность — качества, неотъемлемо присущие данной форме живой материи, и относятся они к некоему палеогеновому циклу эволюции беспозвоночных, познать который мы бессильны. Вначале ткань, с которой имел дело Лейк, была сухой, но потом под воздействием тепла размягчилась, и с неповрежденной стороны обнаружилось скопление органической жидкости с отвратительным, едким запахом. Это была не кровь, но густая темно-зеленая жижа, которая, очевидно, ее заменяла. К тому времени все 37 собак уже находились в недостроенном загоне вблизи лагеря, но даже на расстоянии они учуяли резкий запах и, бегая кругами, зашлись в отчаянном лае.

Предварительное вскрытие не только не помогло классифицировать этот странный организм, но, напротив, породило еще больше загадок. Что касается его внешнего строения, все догадки оказались верными, и, соответственно, можно было не колеблясь отнести это существо к животным, однако внутри обнаружилось столь много растительных признаков, что Лейк очутился в безнадежном тупике. Существо обладало органами пищеварения и кровообращения, а также выделительной системой в виде красноватых трубок в его звездчатом основании. Поверхностный осмотр убеждал в том, что дыхательный аппарат этой твари обрабатывал скорее кислород, чем двуокись углерода; притом некоторые признаки указывали на наличие полостей, где скапливается воздух, а также использование альтернативных методов дыхания: помимо внешней щели, через жабры и поры, причем две последние системы были вполне развиты. Несомненно, тварь была амфибией, к тому же приспособленной к длительной зимовке без воздуха. Имелись, судя по всему, и голосовые органы, связанные с главной дыхательной системой, но в них обнаружился ряд аномалий, которые было непросто объяснить. Едва ли они были приспособлены для членораздельной речи, но вполне могли издавать разнообразные музыкальные звуки вроде свиста, перекрывающие большой диапазон частот. Мышечная система была развита настолько, что ей не находилось аналогов.

Нервная система оказалась такой сложной и высокоразвитой, что Лейк не переставал поражаться. В некоторых отношениях чрезвычайно примитивное, это существо обладало системой нервных узлов и волокон, достигшей едва ли не предельного специфического развития. Мозг, состоящий из пяти долей, удивлял своей сложностью. По ряду признаков можно было предположить, что органы чувств у этой твари устроены особым образом и во многом не сходны с органами чувств всех прочих земных организмов. К этим органам относились, в частности, жесткие реснички на голове. Возможно, у твари было не пять чувств, а больше, — в таком случае ее способ существования не укладывался ни в какие известные нам стереотипы. Лейк полагал, что для обитателей первобытного мира эти твари обладали очень высокой чувствительностью при четком разделении функций между особями, подобно нынешним муравьям и пчелам. Размножались они как споровые растения вроде папоротников; на концах крылышек имелись спорангии, и развивались особи из заростков или гаметофитов.

Попытка произвести классификацию на данном этапе исследования была бы просто нелепой. Выглядели они как лучистые животные, но, очевидно, в эту группу не укладывались. Отчасти принадлежали к растительному миру, но три четверти признаков роднили их с миром животным. Симметричное строение и некоторые другие особенности ясно указывали на то, что это выходцы из моря, но к каким условиям они адаптировались в дальнейшем, сказать было трудно. Крылья, во всяком случае, недвусмысленно говорили о полетах. Но чтобы существа, оставившие отпечатки в архейских камнях, сумели в пору младенчества нашей планеты проделать такую огромную, сложную эволюцию? Это было настолько непостижимо, что Лейку не раз, по странной причуде памяти, приходили на ум древние мифы о Старой Расе, которая спустилась со звезд и то ли в шутку, то ли по ошибке зародила на Земле жизнь, а также странные рассказы одного коллеги, фольклориста с кафедры английского языка Мискатоникского университета, о космических пришельцах, якобы обитавших на пустынном взгорье.

Разумеется, он подумал о том, что докембрийские отпечатки могли быть оставлены не теми существами, с которыми он имел дело, а их примитивными предками, однако тут же отказался от этой, чересчур упрощающей теории, поскольку более древняя окаменелость обладала продвинутым, сравнительно с поздней, строением. Последняя представлялась результатом скорее упадка, чем эволюции. Псевдонога сократилась в размерах, вся морфология сделалась проще и грубее. Более того, нервы и изученные Лейком органы носили странные следы регресса, упрощения сложных форм. Удивляло обилие атрофированных и рудиментарных органов. В целом едва ли не все загадки остались неразгаданными, и Лейк, в поисках временного названия вновь обратившись к мифологии, шутливо окрестил свои находки Старцами.

Приблизительно в половине третьего ночи, решив, что пора наконец прервать работу и удалиться на покой, он прикрыл рассеченный образец брезентом, вышел из лабораторной палатки и с новым интересом всмотрелся в целые экземпляры. Незаходящее антарктическое солнце успело слегка размягчить ткани, так что у двух-трех особей кончики лучей на голове и трубки начали разворачиваться, но Лейк считал, что при температуре, близкой к нулю, немедленное разложение им не грозит. Тем не менее он сложил вместе целые образцы и накинул на них запасную палатку, чтобы уберечь от прямых солнечных лучей. Еще он рассчитал, что так от образцов будет меньше пахнуть, а то с собаками была просто беда, пусть даже их держали на значительном расстоянии за стенкой из снега (ее спешно достраивали в высоту прежние работники и еще несколько дополнительных). Похоже было, что с исполинских гор вот-вот обрушатся суровые порывы ветра, поэтому Лейк закрепил углы палатки тяжелыми снежными блоками. Ожил прежний страх внезапных антарктических бурь, и участники экспедиции, под руководством Этвуда, принялись укреплять снегом палатки, новый загон для собак и примитивные укрытия для самолетов. Последние сооружались в свободные минуты из твердых снежных блоков и далеко еще не были доведены до нужной высоты, поэтому Лейк в конце концов направил на их достройку всех работников, освободив их от других заданий.

Лишь в пятом часу Лейк наконец собрался уходить из эфира, напоследок сообщив, что его группа еще немного нарастит стенки укрытия и отправится на покой, и посоветовав нам сделать то же самое. Он обменялся парой фраз с Пейбоди, вновь похвалив его чудесные буры, без которых открытие бы не состоялось. Этвуд послал приветствие и тоже похвалил буры. Я от души поздравил Лейка, добавив, что он был прав относительно экспедиции на запад, и все назначили следующий сеанс связи на десять часов утра. Если ветер к тому времени утихнет, Лейк собирался послать за нами на базу самолет. Перед концом связи я отправил на «Аркхем» заключительные инструкции, как скорректировать дневную сводку для передачи во внешний мир: не следовало сразу выкладывать всю ошеломляющую правду, ибо никто не поверил бы ей без веских доказательств.

III

Едва ли нашлись среди нас такие, кто спал в то утро безмятежным сном: слишком волновало всех открытие Лейка и тревожили завывания бури. Даже у нас на базе буря свирепствовала вовсю, и мы гадали, что делается в лагере Лейка, непосредственно у подножия гор, где зарождался ветер. Мактай поднялся в десять и попытался, как было условлено, связаться с Лейком, но не сумел — видимо, из-за каких-то электрических явлений в неспокойной атмосфере. Однако с «Аркхемом» связь состоялась, и Даглас рассказал, что тоже безуспешно вызывал Лейка. О ветре он не имел понятия: пока у нас бушевал ураган, в проливе Мак-Мердо стояла тишина.

Весь день мы толпились вокруг приемника и снова и снова вызывали Лейка, но не получали ответа. К полудню порывы ветра с запада достигли поистине бешеной силы и нам стало неспокойно за лагерь, однако постепенно они стихли, и только в два ветер задул снова, но уже не так сильно. После трех установилась тишина, мы только и делали, что вызывали Лейка. В его распоряжении находилось четыре самолета, на каждом — превосходный коротковолновый приемопередатчик — трудно было себе представить, чтобы все они вышли из строя. Тем не менее непроницаемое молчание длилось и длилось, и, думая о невероятной силы урагане, обрушившемся на лагерь, мы невольно строили самые мрачные предположения.

К шести стало ясно, что страхи наши не беспочвенны, и после переговоров по радио с Дагласом и Торфиннссеном я решил, что пора отправляться на разведку. Пятый самолет, оставленный с Шерманом и двумя моряками на складе в проливе Мак-Мердо, находился в отличном состоянии, и в крайнем случае им можно было воспользоваться, а что случай тот самый, сомневаться не приходилось. Связавшись по радио с Шерманом, я приказал ему как можно скорее взять двоих моряков и вылететь ко мне на южную базу; погодные условия вполне благоприятствовали перелету. Затем мы стали обсуждать, кто войдет в разведывательную партию, и решили, что понадобятся все, а также сани и собаки, которых я оставил при себе. Груз получился большой, но не чрезмерный для одного из громадных аэропланов, построенных специально для транспортировки тяжелого оборудования. Время от времени я снова пытался вызвать Лейка, но не дождался ответа.

Шерман, с моряками Гуннарссоном и Ларсеном, поднялся в воздух в половине восьмого и несколько раз сообщал с борта, что полет проходит спокойно. На базу они прибыли в полночь, и все вместе мы стали обсуждать, что делать дальше. Путешествовать по Антарктике на одном-единственном самолете, не имея цепочки баз, дело рискованное, но все признали, что это необходимо, и приготовились лететь. В два часа ночи, погрузив в самолет часть вещей, мы сделали небольшой перерыв для сна, но спустя четыре часа встали и снова взялись за погрузку и упаковку.

25 января, в четверть восьмого утра, мы вылетели в северо-восточном направлении, имея на борту десять человек, семь собак, сани, топливо, запас пищи и прочие вещи, включая оборудование для беспроводной связи. За штурвалом сидел Мактай. Погода стояла ясная, не ветреная, относительно теплая, и мы не сомневались, что без особых трудностей достигнем точки с названными Лейком координатами. Опасались мы того, что обнаружим — или не обнаружим — в конце перелета: лагерь по-прежнему не отвечал на наши радиосигналы.

Мне врезались в память все подробности этого четырех с половиной часового перелета, ведь это были судьбоносные часы моей жизни. В возрасте пятидесяти четырех лет я разом утратил душевное спокойствие и уравновешенность, свойственные нормальному человеку, привыкшему, что мироздание подчиняется определенным законам. С этого времени всей нашей десятке — но прежде всего студенту Данфорду и мне — предстояла встреча с миром чудовищных пропорций и затаившихся ужасов, миром, который никогда не изгладится из сознания, но который мы хотели бы сохранить в тайне от человечества. Газеты печатали бюллетени с борта самолета; в них рассказывалось, как проходил наш беспосадочный перелет, как дважды нам пришлось сражаться с коварным штормовым ветром в высоких слоях атмосферы, как мы увидели следы буровзрывных работ, проводившихся Лейком три дня назад на полпути к горам, и о загадочных цилиндрических образованиях из снежной пыли, гонимых ветром по бесконечным просторам мерзлого плоскогорья, — о них также писали Амундсен и Берд. Но с определенного момента мы не смогли уже описывать наши ощущения понятными для прессы словами, а позднее нам пришлось наложить на себя самые настоящие цензурные ограничения, причем строжайшие.

Когда на горизонте возник зубчатый силуэт овеянных магией пиков, первым его заметил моряк Ларсен; на его крики все бросились к окнам. Мы двигались с большой скоростью, однако силуэт вырастал совсем незаметно, из чего можно было заключить, что горы находятся в огромном отдалении и видны только потому, что необычайно высоки. Но мало-помалу они грозно поднимались на западном небосклоне, и мы смогли разглядеть в отдельности их голые черные вершины и испытать удивительное ощущение нереальности при виде этой картины: залитые розоватым антарктическим светом горы на фоне переливающихся всеми цветами радуги облаков снежной пыли. Во всем этом постоянно и упорно чудилась некая ошеломляющая тайна, обещание будущих открытий, словно между кошмарных нагих шпилей открывались зловещие врата в заповедное царство снов, где мрачные бездны таили в себе отдаленные времена, пространства, иные измерения. Было трудно отделаться от чувства, что встретился с некой злой силой — хребтами безумия, дальние склоны которых обрываются в проклятую бездну, край земли. Бурливый, слабо светящийся фон из облаков казался чуждым земным пространствам, тая в себе невыразимый словами намек на некую расплывчатую, бесплотную потусторонность и жуткое напоминание о полном одиночестве, пустоте и обособленности, о вековом мертвом сне этого нехоженого и непознанного южного мира.

Юный Данфорт первым из нас отметил одну повторяющуюся особенность в силуэте высочайших гор: к ним лепились правильной формы кубы, которые описывал еще Лейк, закономерно вспоминая при этом странные, утонченные картины Рериха с призрачными контурами, похожими на руины древних храмов на туманных вершинах азиатских гор. Да и весь этот инопланетный континент горных тайн словно бы сошел с полотен Рериха. Я ощутил это еще в октябре, впервые увидев Землю Виктории, а теперь почувствовал снова. Уже в который раз меня встревожило поразительное сходство с древними мифами — настолько явственными были черты подобия между этим царством смерти и зловещим плоскогорьем Ленг из старинных записей. Исследователи мифов поместили это плоскогорье в Центральную Азию, однако родовая память человека — или его предшественников — охватывает гигантский период, и может оказаться, что некоторые из рассказов связаны с землями, горами и храмами ужаса более древними, чем азиатские, более древними, чем все известные нам человеческие сообщества. Иные наиболее дерзкие мистики намекали, что сохранившиеся фрагменты Пнакотикских манускриптов относятся к временам до плейстоцена, а также что поклонники Цатоггуа так же чужды роду человеческому, как и сам их кумир. Ленг, к какому бы пункту в пространстве и времени его ни относить, отнюдь не был тем местом, куда меня особенно тянуло; столь же мало радости доставляли мне мысли о близости мира, породившего непонятных древних чудовищ, о которых сообщал Лейк. Теперь я пожалел о том, что вообще читал этот мерзкий «Некрономикон» и не однажды беседовал в университете с фольклористом Уилмартом, эрудитом, чьи познания были сосредоточены в области, далекой от приятного.

При таком настрое я особенно болезненно воспринял причудливый мираж, который разом возник в наливавшемся переливчатой белизной небе, когда мы приблизились к хребту и уже различали волнистые очертания предгорий. За предыдущие недели я успел навидаться полярных миражей; некоторые из них были не менее жуткие и удивительно правдоподобные, однако этот отличался от них тем, что символизировал неведомую опасность, и я содрогнулся при виде безумного лабиринта сказочных стен, башен и шпилей, который воздвигся у нас над головами в подвижных испарениях льда.

Картина напоминала циклопический город мало что невиданной — невообразимой архитектуры, где обширные скопления черных как ночь каменных построек являли чудовищное надругательство над законами геометрии, гротескные крайности мрачной фантазии. На усеченных конусах, то ступенчатых, то желобчатых, громоздились высокие цилиндрические столбы, иные из которых имели луковичный контур и многие венчались зазубренными дисками; множество плит — где прямоугольных, где круглых, где пятиконечных звездчатых — складывались, большая поверх меньшей, в странные, расширявшиеся снизу вверх конструкции. Составные конусы и пирамиды стояли сами по себе или на цилиндрах, кубах, низких усеченных конусах и пирамидах; игольчатые шпили встречались странными пучками по пять штук. И все эти бредовые конструкции соединяла воедино сеть трубчатых мостов, тянувшихся то здесь, то там на головокружительной высоте. Масштаб всего целого казался запредельным, и уже одним этим оно страшило и угнетало. Общий вид миража был не лишен сходства с самыми причудливыми из зарисовок, которые китобой Скорсби сделал в 1820 году в Арктике, однако небо перед нами заслоняли темные неведомые пики, мысли занимал недавно открытый, чуждый известным природным законам мир древности, судьба большей части членов экспедиции находилась под вопросом — в общем, время и место располагали к тому, чтобы усмотреть в небесной картине некую затаившуюся угрозу, самые черные предзнаменования.

Я был рад, когда мираж начал разрушаться, хотя искаженные промежуточные формы кошмарных башенок и конусов иной раз превосходили уродливостью первоначальные. Когда иллюзия рассеялась в опалесцирующей белизне, мы снова обратили взгляды к земле и убедились, что конец путешествия близок. Неизвестные горы впереди тянулись в головокружительную высоту, как грозный бастион замка исполинов; удивительные наросты на них были видны очень отчетливо даже без бинокля. Под нами завиднелись уже предгорья, и, найдя между снегов, льдов и голого камня два темных пятна, мы поняли, что это лагерь Лейка и след бурения. Более высокое предгорье находилось милях в пяти-шести, оно вздымалось отдельным хребтом на фоне «гималайских» пиков. Наконец Роупс (студент, сменивший Мактая за штурвалом) начал снижаться, направляясь к левому темному пятну, размеры которого позволяли предположить, что это лагерь. Тем временем Мактай отправил радиограмму — она стала последней, которая вещала миру не подвергшуюся цензуре истину.

Каждому, разумеется, знакомы сжатые и неубедительные бюллетени, рассказывавшие о заключительной фазе нашей экспедиции в Антарктику. Через несколько часов после приземления был послан сдержанный отчет о произошедшей трагедии: с трудом находя слова, мы объявили о том, что то ли накануне днем, то ли предшествующей ночью вся группа Лейка пала жертвой урагана. Одиннадцать человек были найдены мертвыми, юный Гедни пропал без вести. Поскольку мы были потрясены, публика простила нам отсутствие подробностей, поверив заодно и утверждению, будто ветер так изувечил все тела, что доставить их обратно не представляется возможным. К чести своей могу сказать, что, убитые горем, растерявшиеся, безумно напуганные, мы не сказали все же ни единого слова неправды. Дело не в том, что было сказано, а в том, чего мы сказать не осмелились — о чем я молчал бы и сегодня, если бы не обязанность поведать другим ученым, какими ужасами грозит им Антарктида.

Верно, ветер перевернул вверх дном весь лагерь. Можно ли было выжить в ураган, даже если бы не случилось ничего другого, остается только гадать. Подобного ветра, с бешеной яростью стремящего ледяное крошево, мы себе даже не представляли. Одно из самолетных укрытий — видимо, недостаточно укрепленных — было разнесено буквально в пыль; от буровой вышки, расположенной в стороне, остались одни обломки. Подвергшийся действию ледяного вихря металл самолетов и бурового оборудования сиял, как отполированный; две небольшие палатки, несмотря на снежное ограждение, были повалены. Деревянные поверхности были выщерблены, краска с них ободрана, от протоптанных в снегу дорожек не осталось и следа. Верно и то, что из древних биологических объектов целым не сохранился ни один. Мы выбрали из большой беспорядочной кучи несколько образчиков минералов, в их числе и зеленоватые стеатиты скругленной пятиугольной формы со странными отпечатками из сгруппированных точек, которые вызвали у нас немало недоуменных вопросов, и также окаменевшие кости, среди них — наиболее типичные из тех самых, со странными повреждениями.

Из собак не выжила ни одна, их наскоро возведенное снежное убежище вблизи лагеря развалилось почти полностью. Возможно, это сделал ветер, хотя большая пробоина в стене со стороны лагеря, то есть с наветренной, позволяла предположить, что обезумевшие животные сами выбрались наружу. Все трое саней исчезли — мы попытались объяснить это тем, что их унесло ветром незнамо куда. Оборудование для бурения и растапливания льда было разрушено и ремонту не подлежало; мы завалили им вскрытые Лейком врата в прошлое: один вид их внушал тревогу. Два наиболее потрепанных самолета пришлось оставить в лагере: в команде спасателей было только четыре пилота — Шерман, Данфорт, Мактай и Роупс, причем Данфорт совсем расклеился и не мог сесть за штурвал. Мы забрали с собой все книги, научное оборудование и прочие мелочи, какие нашлись, хотя многое — все тем же непонятным образом — унес ветер. Из запасных палаток и меховой одежды что-то исчезло, а что-то пришло в полную негодность.

Приблизительно в 4 часа дня, покружив над территорией и убедившись, что Гедни пропал бесследно, мы послали на «Аркхем» для трансляции во внешний мир радиограмму, составленную в немногих осторожных словах. Думаю, мы были правы, когда сдерживали свои чувства и помалкивали. Подробнее всего мы описали беспокойное поведение наших собак, но после отчетов Лейка никто не удивился, когда вблизи биологических образцов их охватило бешенство. Помнится, однако, мы не упомянули о том, что те же признаки беспокойства вызвали у них и зеленоватые стеатиты, и некоторые другие предметы в разоренной окрестности, в том числе научные приборы, самолеты, оборудование как в лагере, так и при буровой вышке — все это было сдвинуто, разворочено, так или иначе повреждено ветром, казалось, проявившим непонятное любопытство и исследовательский пыл.

Что касается четырнадцати биологических образцов, то тут — и это простительно — мы прибегли к самым неопределенным выражениям. Среди найденных образцов, сказали мы, неповрежденных нет, однако материала хватило, чтобы убедиться: описание Лейка поразительно точное. Нам стоило немалого труда сдерживать свои чувства, и еще мы умолчали, сколько нашли образцов и каким образом. Мы успели договориться о том, что сохраним в тайне факты, ставящие под сомнение умственное здоровье сотрудников Лейка, а о чем, как не о сумасшествии, могли мы подумать, когда нашли шесть чудовищных существ (все попорченные) аккуратно похороненными стоймя в девятифутовых ямах в снегу, причем над каждой могилой возвышался холмик в форме пятиконечной звезды с таким же узором из точек, как на зеленоватых стеатитах, отрытых в мезозойском или третичном слое. Восемь сохранных экземпляров, упомянутых Лейком, ветер сдул бесследно.

Дабы не будоражить общественность, мы с Данфортом едва обмолвились о злополучном путешествии в горы, состоявшемся на следующий день. Для полета над хребтом, на невероятной высоте, самолет нужно было максимально разгрузить, и в команду разведчиков, к счастью, вошли только мы двое. В час дня, когда мы вернулись, Данфорт был близок к истерике, хотя сумел себя не выдать. Без долгих уговоров он пообещал никому не показывать зарисовки и прочее, что было у нас в карманах, а также в разговорах с членами экспедиции ограничиться теми сведениями, которыми мы собирались поделиться с внешним миром. Еще мы условились спрятать отснятую пленку, чтобы проявить ее позднее, в одиночестве. Итак, дальнейший рассказ станет новостью не только для широкой публики, но и для Пейбоди, Мактая, Роупса, Шермана и остальных. Собственно, Данфорт повесил себе на рот двойной замок: он видел — или ему померещилось — нечто, о чем он не поведал даже мне.

Как всем известно, в своем отчете мы рассказали о трудностях подъема, согласились с мнением Лейка, что высокие пики сложены из архейских сланцев, а также других весьма древних, смятых в складки слоев, которые не подвергались изменениям с середины команчского периода, если не дольше; мы в нейтральных выражениях упомянули о лепящихся к склонам кубических структурах и подобиях бастионов, сделали вывод, что отверстия пещер возникли на месте растворенной известковой породы, заключили, что иные склоны и перевалы вполне поддались бы бывалым альпинистам, сообщили, что на таинственной противоположной стороне находится мощное и необъятное плато, столь же древнее и неизменное, как сами горы, высотой 20 000 футов, где из-под тонкого слоя льда вздымаются причудливые скалы, а переход между основным плато и отвесными обрывами высочайших пиков образует плавно повышающееся предгорье.

Приведенные нами цифры во всех отношениях верны — они полностью удовлетворили людей из лагеря. Отсутствовали мы шестнадцать часов — дольше, чем требовалось, чтобы долететь, приземлиться, осмотреться и собрать образцы породы, зачем и была затеяна вылазка. Чтобы оправдаться, мы сплели длинную басню о неблагоприятном ветре, дополнив ею скупой и прозаичный рассказ о действительно состоявшемся приземлении на дальнем предгорье. К счастью, все это выглядело вполне правдоподобным, и никому не пришло в голову пойти по нашим стопам. Если бы кто-нибудь возымел такое намерение, я вылез бы из кожи, чтобы его остановить, и Данфорт тоже сделал бы все возможное и невозможное. Пока нас не было, Пейбоди, Шерман, Роупс, Мактай и Уильямсон трудились как проклятые, восстанавливая два лучших самолета Лейка, в которых по неизвестной причине разладился механизм управления.

Мы решили следующим утром нагрузить самолеты и как можно скорее вылететь на нашу старую базу. Этот кружной путь к проливу Мак-Мердо представлялся более надежным, чем перелет напрямик над неисследованными пространствами скованного вековечным сном континента, где нас могло подстерегать много неожиданностей. Состав экспедиции трагически поредел, было потеряно к тому же и буровое оборудование — о продолжении работы думать не приходилось; мучимые сомнениями, окруженные тайнами, о которых приходилось молчать, мы желали только одного: поскорее покинуть эту южную область, на пустынных просторах которой подстерегало безумие.

Наш обратный путь, как известно публике, обошелся без новых несчастий. На следующий день, 27 января, после стремительного беспосадочного перелета все самолеты достигли старой базы, а 28-го мы уже были в проливе Мак-Мердо, сделав в пути одну очень краткую вынужденную посадку: уже не над плато, а над шельфовым ледником при яростном ветре у нас заклинило руль направления. Еще через пять дней «Аркхем» и «Мискатоник», со всеми людьми и оснащением на борту, разгоняли густеющие льдины в море Росса; с запада, где беспокойно хмурилось антарктическое небо, посылали нам насмешливые взгляды горы Земли Виктории; вой ветра расщеплялся среди вершин на множество мелодий, и от этих звуков сердце стыло у меня в груди. Менее чем через две недели мы окончательно оставили позади полярную область и возблагодарили небеса, выбравшись из окаянных призрачных пределов, где в неведомую эпоху (далеко ли ушедшую от той, когда на едва остывшей поверхности нашей планеты зарождались первые моря и горы?) вершились темные, кощунственные альянсы между жизнью и смертью, пространством и временем.

Вернувшись домой, мы не жалели усилий, дабы остановить дальнейшие исследования Антарктики, но все как один, верные слову, хранили в тайне свои сомнения и догадки. Даже юный Данфорт, с нервным срывом, не проболтался докторам — да и со мной он не желает делиться чем-то, что видел, как ему кажется, он один, хотя откровенная беседа наверняка пошла бы на пользу его психике. Она многое бы прояснила, хотя не исключаю, что у него просто была галлюцинация после перенесенного шока. Именно это я предполагаю, основываясь на отрывочных словах, которые он роняет изредка, когда не владеет собой; позднее, опомнившись, он каждый раз яростно от них отрекается.

Нелегко будет уговорить ученых, чтобы они держались подальше от громадного белого континента; иной раз сами уговоры ведут к противоположному результату, привлекая к нему внимание пытливых умов. Нужно было понимать с самого начала, что любознательность человеческая неистребима и обнародованные итоги экспедиции только подстегнут желающих принять участие в вековой погоне за неведомым. Сообщения Лейка о найденных им чудовищных формах жизни произвели сенсацию среди натуралистов и палеонтологов, хотя нам хватило осмотрительности никому не показывать фрагменты, которые мы отделили от захороненных образцов, а также фотографии захоронения. Не были предъявлены научной общественности также самые непонятные из поврежденных костей и зеленоватые стеатиты; мы с Данфортом держали строго под замком фотографии и рисунки, сделанные на плато за горным хребтом, и некоторые наши находки — мы подобрали их в смятом виде, расправили, рассмотрели, ужаснулись и запихнули в карманы. Но теперь готовится экспедиция Старкуэзера-Мура, причем готовится еще тщательнее, с куда большим размахом, чем наша. Если их не разубедить, они проникнут в самое сердце Антарктики и станут бурить и плавить, пока не извлекут на свет божий нечто такое, что погубит земной мир, каким мы его знаем. И потому я не намерен больше таиться и расскажу обо всем, в том числе о самом невероятном, что мы обнаружили по ту сторону Хребтов Безумия.

IV

С трудом преодолеваю я сомнения и неохоту, которые мешают мне вернуться мысленно в лагерь Лейка, к тому, что мы на самом деле обнаружили там, а затем и по другую сторону жуткой стены гор. На каждом шагу меня так и подмывает опустить подробности, ограничиться намеком, не раскрывая подлинные факты или не высказывая неизбежные предположения. Надеюсь, прежний рассказ был достаточно подробным и теперь требуется лишь отдельными штрихами дорисовать картину ужасов, открывшуюся нам в лагере. Я упоминал уже об опустошениях, причиненных ветром, о поломанных укрытиях и механизмах, о тревожном поведении наших собак, об исчезновении саней и других предметов, о погибших людях и собаках, о пропаже Гедни и о погребенных каким-то безумцем шести биологических образцах — поврежденных, но в целом на удивление хорошо сохранившихся, а ведь мир, к которому они принадлежали, не существовал уже сорок миллионов лет. Не помню, говорил ли я о том, что, осматривая трупы собак, мы одной недосчитались. Впоследствии мы не особенно об этом задумывались; собственно, все, кроме нас с Данфортом, выбросили это из головы.

Главные факты, о которых я умолчал, относятся к телам погибших и к нескольким неопределенным подсказкам, которые, под большим вопросом, позволяли проследить в кажущемся хаосе некую — пусть чудовищную и невероятную — связующую нить. Прежде я пытался отвлечь своих товарищей от таких мыслей; куда более простым — и здравым — выглядело предположение, что кто-то из группы Лейка лишился рассудка. Да и то, как не сойти с ума при этом дьявольском горном ветре, когда вокруг беспредельная пустыня, а рядом — средоточие всех земных тайн.

Самым загадочным, разумеется, было то, в каком состоянии мы обнаружили тела и людей, и собак. Все они словно бы пали жертвами какой-то чудовищной схватки: тела были искалечены так, что этому не находилось объяснения. Насколько мы могли судить, часть была задушена, часть растерзана. Беспорядки, очевидно, начались с собак: в их наскоро возведенном загоне была пробита изнутри дыра. Загон находился в стороне от лагеря, поскольку собаки люто возненавидели чудовищных выходцев из архейской эпохи, однако меры предосторожности, судя по всему, не помогли. Разбушевался ветер, стена была недостаточно высокая и прочная, и собак — то ли из-за самого ветра, то ли из-за слабого, но набиравшего силу запаха кошмарных созданий — охватила паника. Правда, образцы были укрыты палаточным брезентом, но его постоянно подогревало низкое антарктическое солнце, и Лейк упоминал, что под действием тепла ткани загадочных организмов, на удивление здоровые и плотные, стали расслабляться и расправляться. Может, ветер сорвал брезент и разворошил древние останки, в результате чего источаемый ими резкий запах усилился.

Что бы ни случилось, это было страшно и омерзительно. Но пора мне, наверное, сделать над собой усилие и перейти к рассказу о самом худшем — но прежде заявить категорически (основываясь на свидетельстве собственных глаз и на наших с Данфортом умозаключениях), что пропавший Гедни никоим образом не был повинен в тех ужасах, следы которых мы обнаружили. Как я уже говорил, тела были жутко искалечены. Теперь должен добавить, что плоть была самым непонятным, хладнокровным и бесчеловечным образом искромсана и частично отсутствовала. Это было проделано и с людьми, и с собаками. Из самых здоровых и упитанных экземпляров, как двуногих, так и четвероногих, были вырезаны и удалены большие куски мягких тканей, словно здесь поорудовал умелый мясник. Вокруг искрилась соль, взятая из опустошенных самолетных сундуков с провизией, и это наводило на самые страшные догадки. Все это произошло в одном из самолетных укрытий, откуда был вытащен самолет; ветер стер все следы, которые могли бы хоть что-то прояснить. Куски одежды с искромсанных тел тоже ничего не подсказывали. В укрытом от ветра углу разрушенного сооружения мы заметили подобие слабых отпечатков, но о них говорить не приходится, потому что это были не человеческие следы; подобные неоднократно упоминал бедняга Лейк, расписывая найденные отпечатки окаменелостей. Под сенью Хребтов Безумия остерегайтесь давать волю своему воображению.

Как я уже указывал, когда все кончилось, мы недосчитались Гедни и одной собаки. На месте жуткой трагедии, в самолетном укрытии, мы не нашли двух собак и двоих человек, но в практически нетронутой лабораторной палатке, куда мы направились после осмотра чудовищных захоронений, кое-что обнаружилось. После Лейка там произошли изменения: анатомированные остатки древнего чудовищного создания исчезли с импровизированного лабораторного стола. Но мы уже и раньше сообразили, что один из шести найденных в безумном захоронении дефектных экземпляров, а именно тот, что испускал особенно мерзкий запах, был собран из кусков, взятых со стола Лейка. На столе и вокруг него валялись другие образцы — и нам не пришлось долго думать, чтобы узнать в них причудливо и неумело анатомированные останки одного человека и одной собаки. Щадя чувства живых, не скажу, кто был этот человек. Анатомические инструменты Лейка отсутствовали, но следы говорили о том, что их тщательно очистили. Исчезла и бензиновая печка, хотя вокруг того места, где она стояла, были разбросаны спички. Останки человека мы похоронили вместе с другими десятью; отдельно, с еще 35 собаками, закопали ту, что нашли в палатке. Что касается диковинных пятен на лабораторном столе и на сваленных в кучу иллюстрированных книгах, о них мы даже не взялись гадать.

Это было самое ужасное из того, что мы обнаружили в лагере, однако необъяснимых фактов имелось еще множество. Было абсолютно непонятно, куда исчезли Гедни, одна из собак, восемь цельных биологических образцов, трое саней, часть инструментов, иллюстрированные научные и технические книги, принадлежности для письма, электрические фонари и батареи, продовольствие и топливо, обогреватель, запасные палатки, меховая одежда и прочее подобное. А листы бумаги, все в чернильных пятнах, а следы загадочных манипуляций с самолетами и оборудованием в лагере и на месте бурения — их словно бы изучал кто-то любопытный? Собаки шарахались от этих странным образом разлаженных механизмов. А еще была разорена кладовая для мяса, исчезло кое-какое сырье, консервные жестянки высились нелепой кучей, вскрытые самыми неподходящими способами и в неподходящих местах. Удивляло также обилие разбросанных спичек, целых, ломаных и использованных; на двух-трех палатках и нескольких меховых куртках появились нелепые разрезы, словно кто-то неловко приспосабливал их для непостижимых уму надобностей. Надругательство над трупами людей и собак, а с другой стороны, безумное захоронение дефектных образцов архейских чудовищ, бессмысленная, на первый взгляд, разрушительная деятельность — одно с другим было связано. Как раз ради такого случая, как нынешний, мы старательно запечатлели на фотопленке главные свидетельства безумного разгрома лагеря; теперь фотографии будут использованы как довод против планируемой экспедиции Старкуэзера-Мура.

Обнаружив трупы в самолетном укрытии, мы первым делом сфотографировали и вскрыли ряд безумных захоронений с пятиконечными снежными насыпями наверху. Разумеется, нам бросилось в глаза сходство этих насыпей с точечным рисунком на необычных стеатитах, который описал бедняга Лейк; когда мы отрыли в большой куче камней те самые стеатиты, то убедились, что рисунки действительно весьма близки. И — следует отметить — они сильно напоминали пятиконечные головы архейских существ, из чего мы заключили, что это сходство могло пагубным образом воздействовать на взбудораженные, особенно восприимчивые от усталости умы сотоварищей Лейка. Впервые увидев воочию погребенных чудовищ, мы с Пейбоди ужаснулись и тотчас вспомнили жуткие древние мифы, которые читали и о которых слышали. Мы все сошлись на том, что один вид подобных тварей, одно длительное соседство с ними могли свести с ума сотрудников Лейка, а тут еще гнетущее полярное одиночество и дьявольский ветер с гор.

Ибо именно безумием, поразившим Гедни — ведь никто больше не выжил, — не сговариваясь объяснили мы происшедшее, то есть объяснили вслух, в голове же у каждого (я не настолько наивен, чтобы это отрицать) зароились дикие предположения, настолько несовместимые со здравым смыслом, что едва ли кто решился додумать их до конца. После полудня Шерман, Пейбоди и Мактай утомительно долго кружили над окрестностями и высматривали в бинокли Гедни и пропавшее снаряжение, но ничего не нашли. После разведки они доложили, что исполинский хребет бесконечно далеко простирается в обе стороны, причем ни строение его, ни высота не меняются. Разве что на некоторых пиках правильные кубы и выступы вырисовывались более четко, что усиливало их удивительное сходство с азиатскими горными руинами, изображенными Рерихом. Распределение же загадочных пещерных входов было повсюду примерно одинаковым.

Несмотря на пережитый кошмар, мы сохранили в себе достаточно научной любознательности и авантюризма, чтобы задумываться о таинственной области по ту сторону гор. Как сообщалось в наших усеченных сводках, обследовав лагерь с его ужасами и загадками, мы удалились на покой в полночь; до этого, однако, мы запланировали на следующее утро один или несколько разведывательных полетов на облегченном самолете над горным хребтом, с аэрофотокамерой и геологическим снаряжением. Было решено, что первыми отправимся мы с Данфортом, и в семь мы встали и приготовились, но из-за сильного ветра (о нем мы упомянули в бюллетене) вылет пришлось отложить до девяти.

Я уже пересказывал уклончивый отчет, который мы дали по возвращении, через шестнадцать часов, своим сотоварищам в лагере и отправили по радио. Теперь передо мной стоит тягостный долг: заполнить лакуны в отчете хотя бы намеками на то, что мы действительно увидели в тайной, упрятанной за горами стране — намеками на откровения, которые вызвали у Данфорта нервный срыв. Мне бы хотелось, чтобы он честно поведал, что он видел такого, чего не видел я, пусть даже это была иллюзия, следствие расстроенных нервов; полагаю, именно это зрелище окончательно его сломило. Но нет, его не уговорить. Я могу единственно повторить его бессвязный лепет — он попытался объяснить мне, что послужило причиной его истерических воплей на обратном пути, когда после всех — в том числе пережитых нами совместно — потрясений мы пролетали над перевалом, где никогда не утихают ветра. К этим отрывочным фразам я еще вернусь в самом конце. И если моего рассказа, ясно свидетельствующего о древних ужасах, доживших до наших дней, окажется недостаточно, чтобы удержать других исследователей от вторжения в сердце Антарктики или, по крайней мере, в недра этого последнего скопища запретных тайн, издревле проклятого и заброшенного, — если моего рассказа окажется недостаточно, что ж, ответственность за неописуемые — и, быть может, безмерные — беды, которые за этим воспоследуют, будет лежать не на мне.

Изучая заметки, сделанные Пейбоди во время недавнего полета, и справляясь с секстантом, мы с Данфортом вычислили, что самый невысокий из близлежащих перевалов находится справа, в виду лагеря, на высоте 23 000 — 24 000 футов над уровнем моря. Именно туда мы и направили самолет, когда полетели на разведку. Сам лагерь находился в предгорье, а оно, в свою очередь, на высоком континентальном плато, поэтому стартовали мы с высоты 12 000 футов и подъем предстоял не такой значительный, как может показаться. И тем не менее мы ощущали в полете и нехватку кислорода, и жгучий мороз: окна кабины пришлось открыть, чтобы было лучше видно. Разумеется, мы были по уши укутаны в меха.

Вблизи грозных пиков, мрачной громадой выраставших из рваной линии снега и ледников, нам все чаще бросались в глаза удивительные, правильной формы выступы на склонах, вызывавшие в памяти все те же причудливые азиатские картины Николая Рериха. Вид горной породы, древней и выветрившейся, полностью подтверждал правоту Лейка: эти седые вершины точно так же буравили небо и на заре земной истории — может, более пятидесяти миллионов лет назад. Насколько выше они тогда были, гадать бесполезно; все в этом загадочном регионе указывало на наличие непонятных атмосферных факторов, тормозящих любые климатические процессы, в том числе и обычное выветривание горных пород.

Но больше всего нас поражали и смущали бесконечные правильные кубы, выступы и отверстия пещер по склонам. Пока Данфорт вел самолет, я рассматривал их в полевой бинокль и сделал несколько фотографий; хотя пилот я далеко не профессиональный, временами я сменял Данфорта за штурвалом, чтобы и он мог воспользоваться биноклем. Нам было видно, что эти образования, в отличие от прочих обширных поверхностей, состояли из светлого архейского кварцита; бедняга Лейк говорил о неестественной, пугающей правильности их очертаний, и все же к такому мы были не готовы.

Как уже было сказано, края их под действием непогоды осыпались и потеряли четкость, но невероятно прочный материал не поддался разрушению. Отчасти эти странные конструкции, особенно там, где они примыкали к склонам, состояли, похоже, из того же камня, что и окружающие горы. Все это в целом напоминало руины Мачу-Пикчу в Андах или древние стены Киша, раскопанные в 1929 году экспедицией музея Оксфордского университета и музея Филда. Лейк, обращаясь к своему напарнику по полету, Кэрроллу, употребил выражение «отдельные циклопические блоки» — и мы с Данфортом с ним согласились. Откуда они взялись в таком месте, я искренне не понимал, и это унижало мое профессиональное достоинство геолога. Правильные структуры не редкость в вулканических формациях (пример — знаменитая Дорога Гигантов в Ирландии), однако Лейк при первом взгляде обманулся: судя по всему, происхождение этих гор было никоим образом не вулканическое.

Не столь удивительной, но все же загадкой были странные пещеры, рядом с которыми особенно изобиловали те самые выступы — их входы тоже поражали правильностью формы. Как сообщал прежде Лейк, они были близки к прямоугольнику или полукругу, словно природное отверстие было расширено и выправлено рукой волшебника. Бросалось в глаза, что их много и разбросаны они повсюду; предположительно, известняковые слои сплошь были изрыты туннелями, образовавшимися в результате растворения породы. В самую глубь пещер мы заглянуть не могли, но вроде бы сталактитов и сталагмитов там не было. Склоны вокруг отверстий были сплошь ровные и гладкие, и Данфорту показалось, что мелкие щербины и трещины на них складываются в необычные узоры. Его так потрясла ужасная картина, которую мы застали в лагере, что он усмотрел в них сходство с рисунком точек на зеленоватых стеатитах и его чудовищным, безумным повторением на снежных надгробиях шести похороненных монстров.

Постепенно набирая высоту, мы миновали предгорья и устремились к заранее намеченному, сравнительно низкому перевалу. Время от времени мы всматривались в снежно-ледовую дорогу, любопытствуя, возможно ли преодолеть этот маршрут без самолета. Сами того не ожидая, мы убедились в том, что это было вполне осуществимо; попадались, правда, трещины и прочие препятствия, и все же сани Скотта, Шеклтона или Амундсена вполне бы здесь прошли. Иные из ледников вели к необычайно длинным, продуваемым ветрами перевалам; добравшись до нужного нам горного прохода, мы поняли, что и он не составляет исключения.

Трудно описать, что мы испытывали, когда вершина была близка и перед нами вот-вот должен был открыться неведомый мир по ту сторону; едва ли нас ожидало нечто совершенно новое, и все же мы изнывали от нетерпения. В сплошной стене гор, в просветах между вершинами, заполненных опаловым воздушным океаном, витала некая зловещая тайна, слишком неуловимая, чтобы объяснить ее словами. Скорее речь шла о смутных психологических символах, эстетических ассоциациях, чувстве, замешанном на причудливых стихах и картинах, на архаических мифах, таимых под обложками запретных книг. Даже в упорстве ветра чудилась сознательная злоба, и мне послышалось на мгновение, что к его многоголосому вою, вырывавшемуся из гулких пещер, примешивается диковинная музыка разнообразных духовых инструментов. Сложный и неопределенный, как все гнетущие впечатления, звук этот будил в памяти какие-то туманные отталкивающие образы.

После медленного подъема мы находились, согласно анероиду, на высоте 23 570 футов; пояс снегов остался внизу. Вверху лишь чернели голые склоны и виднелось начало ледника с рваными краями, однако дразнящие любопытство кубы, выступы и устья гулких пещер делали всю картину нереальной, похожей на сон. Оглядывая ряд высоких пиков, я заметил, предположительно, тот самый, который упоминал бедняга Лейк, — с выступом на самой вершине. Он еле виднелся, окутанный странной антарктической дымкой; наверное, именно ее Лейк принял вначале за признак вулканической деятельности. Перевал находился прямо перед нами, выглаженный и оголенный ветром, меж зубчатых, грозно насупленных пилонов. В небе за ним клубилась дымка, освещенная низким полярным солнцем, — то было небо таинственного запредельного царства, которого, судя по всему, не видел еще ни один человек.

Еще несколько футов подъема, и это царство нам откроется. Мы с Данфортом обменялись красноречивыми взглядами: переговариваться мы могли только криком из-за бешеного свиста ветра, к которому добавлялся шум мотора. Добрав эти последние футы, мы и в самом деле устремили взор за разделительную черту: по ту сторону простиралась древняя и бесконечно чуждая земля с ее немыслимыми тайнами.

V

За перевалом, окинув взглядом пространство, мы оба вскрикнули от изумления, испуга, невозможности поверить собственным глазам. Разумеется, каждый ради самоуспокоения тут же стал подыскивать какую-нибудь теорию, объясняющую увиденное естественными законами природы. Вероятно, нам вспомнились затейливо выветрившиеся камни Сада Богов в Колорадо, симметричные формы обработанных ветром скал Аризонской пустыни. Быть может, в головах мелькнула мысль о мираже, который мы наблюдали утром на подлете к Хребтам Безумия. Нельзя было не искать опору в какой-нибудь рациональной идее, когда, разглядывая безграничное, израненное бурями плато, обнаруживаешь там длиннейший лабиринт из колоссальных, геометрически правильных, ритмично выстроенных каменных масс, искрошенные вершины которых вздымались над ледовым пластом толщиной максимум сорок — пятьдесят футов, а местами и заметно меньше.

Не подберу слов, чтобы описать воздействие этого чудовищного зрелища: в нем явственно виделось нечто дьявольское, нарушавшее известные законы природы. Плоскогорье перед нами, высотой все 20 000 футов, относилось к временам седой древности, и климат здесь сделался непригодным для жизни не менее 500 тысяч лет назад, когда человека еще не существовало; между тем, насколько хватало глаз, в даль простиралась путаница каменных построек — лишь тот, кто отчаянно пытается оборонить свою привычную картину мира, стал бы отрицать, что они — результат чьих-то сознательных трудов. Прежде мы не задумывались серьезно о том, что кубы и выступы на горных склонах могут быть сотворены отнюдь не природой. Но кто же их создал, если в ту пору, когда антарктическая область превратилась в сплошное ледяное царство смерти, человек в своем развитии еще недалеко ушел от крупной обезьяны?

Ныне же власти разума безвозвратно пришел конец: циклопический лабиринт из прямоугольных, скругленных и фигурных блоков исключал возможность сколько-нибудь приемлемого объяснения. Совершенно очевидно, это был тот самый нечестивый город из миража, но только подлинный, неколебимый в своей реальности. Отвратительное видение основывалось на материальной причине: в верхних слоях атмосферы образовался горизонтальный слой ледяной пыли, в котором и отразился, согласно простейшим законам оптики, этот поразительный каменный город, переживший неисчислимые века. Конечно, детали картины были искажены и преувеличены, включая отдельные элементы, каких не было в действительности, но теперь, наблюдая оригинал, мы убедились, что он внушает даже большую жуть, чем его отдаленный фантом.

Если за сотни тысячелетий или даже миллионы лет гигантские башни и бастионы не пали под напором ураганов, беспрерывно терзавших это унылое плоскогорье, то объяснялось это единственно их невероятной прочностью и массивностью. «Corona Mundi… Крыша Мира…» Какие только фантастические фразы не просились на язык, пока мы, ошеломленные, оглядывали с высоты эту невероятную картину. Мне вновь вспомнились леденящие душу древние мифы, которые не выходили у меня из головы с того часа, когда я впервые увидел это мертвое антарктическое царство: о демоническом плато Ленг, о Ми-Го — мерзких снежных людях с Гималаев, о Пнакотикских манускриптах, относимых ко временам, когда не возник еще человеческий род, о культе Ктулху, о «Некрономиконе», о гиперборейских легендах про бесформенного Цатоггуа и связанное с этим половинчатым существом хуже чем бесформенное племя со звезд.

Постройки продолжались на мили и мили во всех направлениях, почти вплотную примыкая одна к другой. Поглядев вправо и влево, вдоль череды низких холмов, составлявших предгорье, мы убедились, что они расположены повсюду одинаково плотно, и только левее перевала, откуда мы прилетели, виднелся просвет. По сути, мы случайно наткнулись на всего лишь малую часть необозримого целого. Холмы были также усеяны диковинными каменными сооружениями, хотя и не так плотно, что указывало на связь жуткого города с уже знакомыми кубами и выступами, составлявшими, очевидно, его горный аванпост. Эти постройки, а также странные устья пещер встречались с внутренней стороны хребта так же часто, как с внешней.

Безымянный каменный лабиринт состоял по большей части из стен высотой от 10 до 150 футов (я имею в виду то, что торчало надо льдом) и толщиной от пяти до десяти. Они были сложены преимущественно из сланцевых и песчаниковых блоков размером примерно 4×6×8 футов, хотя в отдельных местах помещения были вырублены непосредственно в коренной породе — докембрийском сланце. Размеры строений существенно разнились; где-то тянулись на громадное расстояние ряды, похожие на соты, где-то стояли отдельные здания помельче. Преобладали конические, пирамидальные, а также уступчатые формы, хотя немало было и правильных цилиндров, кубов, комбинаций из кубов, других прямоугольных форм; а в одном месте мы заметили несколько причудливых остроугольных построек — пятиконечные в плане, они немного напоминали современные фортификационные сооружения. Неведомые строители умели возводить арки и часто пользовались этим искусством, а в эпоху расцвета, вероятно, в городе встречались и купола.

Вся эта путаница зданий пострадала от времени и непогоды; ледовая поверхность, из которой торчали башни, была усеяна выпавшими камнями и прочими обломками. В местах, где лед был прозрачный, виднелись нижние части гигантских построек, и мы заметили сохранившиеся под его покровом каменные мосты, которые связывали на разной высоте соседние башни. На стенах, не укрытых льдом, виднелись сколы — здесь тоже располагались в свое время мосты. Присмотревшись, мы обнаружили бесчисленные, довольно большие окна; немногие были прикрыты ставнями — первоначально деревянными, но окаменевшими, — а другие угрожающе и мрачно зияли пустотой. Крыши по большей части отсутствовали, неровные верхние края стен были сглажены ветром. Но иные постройки, конические, либо пирамидальные, либо защищенные соседним высоким зданием сохранили свои изначальные контуры, хотя и пострадали от стихий. Через бинокль были видны даже ленты рельефов, украшавшие стены, на которых часто повторялся рисунок из точек, тот же, что на стеатитах из лагеря, — теперь он приобрел в наших глазах неизмеримо большее значение.

Местами здания были до основания разрушены и лед разломан, что было вызвано, скорее всего, разными геологическими причинами. В других местах не оставалось ничего от надледной части стен. Слева, примерно в миле от перевала, над которым мы летели, тянулась широкая полоса, где зданий не было, — начиналась она на плато и заканчивалась у расселины среди холмов. Мы предположили, что миллионы лет назад, в кайнозойскую эру, город пересекала большая река, которая затем низвергалась под землю — в бездну, таившуюся под скальным барьером. Несомненно, эта область изобиловала пещерами, пропастями и недоступными людям подземными тайнами.

Вспоминая, что мы испытали, как оцепенели при виде чудовищного наследия далекой эры, предшествующей появлению человека, я удивляюсь тому, что мы хоть в малой мере сохранили присутствие духа. Безусловно, мы понимали: что-то катастрофически разладилось то ли в хронологии, то ли в научной теории, то ли в нашем собственном сознании. Однако нам хватило самообладания, чтобы пилотировать самолет, многое подмечать и аккуратно фотографировать, что еще должно сослужить нам и всему миру хорошую службу. В моем случае помогла укоренившаяся привычка к научному наблюдению — как бы я ни был растерян и испуган, мною руководила прежде всего любознательность, желание проникнуть в древние тайны, узнать, что за существа строили этот необозримый город и жили в нем и как этот уникальный конгломерат — в эпоху своего расцвета или в другие времена — взаимодействовал с остальным миром.

Ибо это был не просто город. Именно в этом центре разворачивалась древняя, непостижимая глава земной истории; ее внешние отголоски, оставившие по себе смутную память в темных, запутанных мифах, заглохли в хаосе земных конвульсий задолго до того, как человечество вышло косолапой походкой из своего обезьяньего прошлого. Перед нами лежал мегаполис столь древний, что в сравнении с ним легендарные Атлантида, Лемурия, Коммориом, Узулдарум или Олатоэ в стране Ломар существовали даже не вчера, а сегодня; мегаполис, имя которого надо поставить в один ряд с такими кощунственными доисторическими именами, как Валюзия, Р’льех, Иб в земле Мнар и Безымянный город в Аравийской пустыне. Пока мы летели над скоплениями колоссальных башен, я не обуздывал свое воображение, позволяя ему блуждать в сфере фантастических ассоциаций — и даже связывать этот затерянный мир с самыми бредовыми догадками относительно ужасов, которые мы застали в лагере.

Чтобы облегчить самолет, мы залили неполные баки, поэтому на дальнюю разведку рассчитывать не приходилось. Тем не менее, снизившись до высоты, на которой практически отсутствовал ветер, мы сумели покрыть изрядное расстояние. Горному хребту не просматривалось конца, жуткому каменному городу, протянувшемуся вдоль предгорий, — тоже. Мы летали в ту и другую сторону, покрывая по пятьдесят миль, но всюду видели неизменный лабиринт скал и каменной кладки, подобный трупу, целиком, за исключением скрюченных рук, вмерзшему в лед. Обнаружились, однако, и весьма захватывающие особенности, такие как резные изображения в каньоне, где некогда большая река пересекала предгорье и исчезала под стеной гор. Утесы, обрамлявшие ее выход на простор предгорий, были превращены неведомыми дерзновенными ваятелями в резные циклопические пилоны с остроконечными и бочонкообразными фигурами, при виде которых в нас с Данфортом зашевелились смутные тошнотворные воспоминания.

Временами нам попадались открытые пространства в форме звезды — очевидно, площади, а также различные неровности на поверхности земли. В крутых холмах, как правило, вырубали полости, превращая их в подобие беспорядочно разбросанных каменных зданий, но попадались и исключения — по крайней мере, два. В одном случае холм был сильно разрушен, и чем венчалась его верхушка, определить было невозможно, тогда как второй холм нес на себе причудливый конический монумент, высеченный из каменного массива и напоминавший известную Змеиную Гробницу в древней долине Петры.

Удаляясь от гор, мы установили, что в ширину город был отнюдь не беспределен, хотя в длину он тянулся сколько хватало глаз. За тридцатимильной полосой гротескные каменные постройки стали попадаться все реже, а еще через десять миль под нами оказалась нетронутая пустыня без всяких следов деятельности разумных существ. Русло реки за городом было отмечено широкой впадиной; поверхность плато сделалась более расчлененной, с плавным подъемом к теряющемуся в дымке западу.

Пока мы ни разу не приземлялись, но разве можно было покинуть плато, не попытавшись проникнуть в некоторые из этих циклопических сооружений? Мы решили вернуться к перевалу, отыскать в предгорье какое-нибудь ровное место и, посадив самолет, предпринять пешую вылазку. Пологие склоны также изобиловали руинами, но, снизившись, мы убедились, что мест для посадки найдется сколько угодно. Выбрав ближайшее к перевалу (поскольку отсюда намеревались прямиком лететь в лагерь), мы в половине первого удачно сели на ровный и твердый наст, где не было никаких препятствий к последующему быстрому взлету.

Для такой краткой стоянки защищать самолет снежной насыпью казалось нецелесообразным, тем более что сильных ветров внизу не было; поэтому мы только посмотрели, чтобы лыжные шасси стояли надежно, и прикрыли кожухами жизненно важные детали механизма. Для пешей вылазки мы сняли с себя часть тяжелой меховой амуниции и приготовили простейшее снаряжение: карманный компас, фотоаппарат, немного провизии, толстые блокноты и листы бумаги, геологический молоток и зубило, мешки для образцов, моток альпинистской веревки и мощные фонари с запасными батарейками. Все это мы взяли в самолет на тот случай, если сумеем приземлиться и получим возможность на месте фотографировать, делать зарисовки и топографические чертежи, а также откалывать образцы породы со скал или пещерных стен. По счастью, у нас имелась в запасе бумага: можно было нарвать ее клочками, поместить в пустой мешок для образцов и, следуя известному принципу, отмечать свой путь в лабиринте, если случится забраться в таковой. Разумеется, данный метод годен только в отсутствие сильного ветра, иначе пришлось бы прибегнуть к другому, не столь простому и быстрому: отмечать дорогу зарубками.

Осторожно спускаясь по снежной корке туда, где громоздился на фоне жемчужно-дымчатого западного небосклона невероятный лабиринт, мы ощущали близость чуда не менее остро, чем четыре часа назад, над горным перевалом. Да, нашим глазам уже открылись немыслимые тайны, спрятанные по ту сторону хребта, однако новое приключение внушало не меньший благоговейный страх и даже ужас, поскольку означало гигантский переворот в наших воззрениях на мир: нам предстояло ступить внутрь древних стен, возведенных некими разумными существами, наверное, миллионы лет назад — когда еще не существовало известных нам человеческих племен. На большой высоте, в разреженном воздухе, двигаться было труднее обычного, но мы с Данфортом держались очень бодро, и никакие физические усилия нас не пугали. Едва пройдя несколько шагов, мы наткнулись на бесформенные развалины, не поднимавшиеся выше уровня снега, а совсем неподалеку виднелись стены гигантской башни без крыши, поверху неровные, довольно четких пятиугольных очертаний, высотой десять-одиннадцать футов. Туда мы и направились и, впервые коснувшись пальцами выщербленных циклопических блоков, ощутили, будто вступаем в беспрецедентную, едва ли не кощунственную связь с забытыми эпохами, к которым род человеческий не должен приближаться.

Башня имела форму звезды, расстояние между ее концами составляло футов триста, на постройку пошел песчаник юрского периода, блоки разнились по величине, средний размер составлял 6×8 футов. Футах в четырех от поверхности льда шел ряд арочных проемов или окон, шириной в четыре фута и высотой пять; они располагались симметрично по лучам звезды и во внутренних углах. Заглянув туда, мы обнаружили, что толщина кладки составляет не меньше пяти футов, перегородки не сохранились, а на внутренних стенах имеются следы ленточной резьбы или рельефов, чему мы не особенно удивились, поскольку уже наблюдали с низкого полета эту башню и другие подобные. Под видимой частью существовало, конечно, и основание, но оно было скрыто глубоким слоем льда и снега.

Забравшись через одно из окон, мы тщетно попытались определить, что изображает едва ли не полностью стертый стенной орнамент, но изучить то, что лежало под ледяным полом, даже не пробовали. Воздушная разведка показала, что многие здания в самом городе не так заросли льдом и если найти какое-нибудь с крышей, то можно будет, вероятно, обнаружить там уцелевшие интерьеры и даже спуститься до самого основания. Перед уходом мы тщательно сфотографировали башню и, не переставая удивляться, рассмотрели вблизи циклопическую кладку, возведенную без строительного раствора. Хотелось, чтобы рядом был Пейбоди: как знающий инженер, он мог бы предположить, каким образом в те отдаленные века, когда строились город и окрестные здания, были уложены эти колоссальные блоки.

В моей памяти прочно запечатлелись все мельчайшие подробности нашего спуска к расположенному в полумиле городу, когда на заоблачных вершинах у нас за спиной тщетно ярился, завывая, ветер. Если хоть один человек, кроме Данфорта и меня, наблюдал когда-нибудь подобные зрительные образы, то разве что в кошмарном сне. Пространство между нами и клубящейся дымкой на западном небосклоне было занято чудовищным скоплением башен из темного камня; стоило поменять угол зрения, и у тебя снова захватывало дух от их эксцентричных, невероятных форм. Это был мираж, воплотившийся в камень, и, если бы не фотографии, я бы усомнился, что он существовал в действительности. Тип кладки был тот же, что в первой башне, однако какие же причудливые конфигурации придали неведомые зодчие городским строениям!

Даже фотографии не передают всей их фантастичности, бесконечного разнообразия, неестественной массивности и решительного расхождения с привычными формами. Иным фигурам едва ли подобрал бы название и Евклид: усеченные конусы со всевозможными нарушениями симметрии, вызывающе непропорциональные балконы, раздутые, криволинейные опоры, диковинные пучки обломанных колонн, звездчатые и пятигранные архитектурные комбинации, самые дикие и несообразные. Кое-где лед был прозрачный, и вблизи можно было рассмотреть трубчатые мостики, которые связывали на разной высоте эти беспорядочно разбросанные строения. Улицы как таковые отсутствовали, единственная свободная полоса, простиравшаяся слева, в миле от нас, представляла собой мертвое русло реки, которая текла когда-то через город и терялась в горах.

В бинокли мы видели стертые почти до основания рельефы и орнаменты из точек, во множестве украшавшие стены, и, хотя здания в большинстве утратили крыши и шпили, перед нашими глазами возникла картина города, каким он был в эпоху расцвета. В целом он представлял собой путаницу извилистых ходов и переулков; все они были сравнимы с глубокими каньонами, а иные чуть ли не с туннелями, настолько их затеняли каменные выступы и мостики. Теперь, простертый перед нами, город казался порождением сна, громоздившимся на фоне туманного западного небосклона, на северном краю которого пробивались лучи низкого, красноватого антарктического солнца, лишь недавно покинувшего зенит. Когда на миг солнце скрылось в плотном тумане, вся картина погрузилась в тень и приняла угрожающий вид, описать который я попросту бессилен. И даже ветер, гулявший в горных перевалах и нас не трогавший, завыл и засвистел вдали с какой-то дикой, осмысленной злобой. Под конец спуск в город сделался крутым и обрывистым, а поскольку на переломах выступал обнаженный камень, мы решили, что здесь некогда существовала искусственная терраса и под слоем льда и сейчас скрываются ступени или иной удобный спуск.

Когда мы наконец нырнули в каменный лабиринт города и, пугаясь гнетущей близости этих выщербленных стен и чувствуя себя карликами у их подножия, принялись карабкаться по грудам камней, нас снова бросило в дрожь, и если мы сохранили толику самообладания, то это следует признать чудом. У Данфорта сдали нервы, и он начал высказывать самые дикие и неуместные предположения о случившемся в лагере. При виде мрачного наследия немыслимо далеких эпох у меня самого невольно возникали подобные же мысли, и оттого я тем яростней их отвергал. А у Данфорта все больше разыгрывалось воображение: в одном из закоулков, где полузасыпанный обломками проход резко сворачивал, ему причудились подозрительные следы; еще где-то он встал как вкопанный, ловя слухом какие-то слабые звуки — по его словам, это было приглушенное, доносившееся неведомо откуда посвистывание, похожее на свист ветра в горных пещерах, но все же отличное от него. Бесконечно повторявшийся в архитектуре и на немногих сохранившихся настенных орнаментах звездчатый рисунок не мог не навести нас на мрачные аналогии, и подсознательно мы уже почти не сомневались в том, каков был облик первобытных существ, строивших и населявших это проклятое место.

Тем не менее научное любопытство и азарт первооткрывателей еще не совсем в нас угасли; мы машинально продолжали, согласно своим планам, собирать образцы всех пород, какие попадались в кладке. Желательно было собрать полную коллекцию, чтобы увереннее определить возраст города. В мощных наружных стенах ничто не указывало на время более позднее, чем юрский и команчский период, да и в других местах самые недавние камни относились к плиоцену. С большой определенностью можно было заключить, что город, по которому мы блуждали, превратился в царство смерти примерно пятьсот тысяч лет назад, а то и больше.

Пробираясь по сумеречным ходам каменного лабиринта, мы заглядывали во все попадавшиеся по пути проемы, осматривали помещения и определяли, можно ли туда проникнуть. Некоторые отверстия находились слишком высоко, за другими виднелись одни только обледеневшие развалины, как в лишенной крыши башне на холме. В одной комнате, просторной и не столь разрушенной, зияла в полу бездонная пропасть, куда, по всей видимости, не было спуска. Не раз нам выпадала возможность изучить уцелевшие ставни, и мы поражались, различая текстуру окаменевшего дерева — реликта столь далекой эпохи. Это были мезозойские голосемянные и хвойные — прежде всего саговники мелового периода, а также веерные пальмы и ранние покрытосемянные третичного периода. Позднее плиоцена ничего не обнаруживалось. Располагались ставни по-разному: иные с внешней, иные с внутренней стороны глубоких амбразур; на краях имелись следы необычных петель — последние, впрочем, давно обратились в прах. Утратив прежние — вероятно, металлические — крепления, ставни держались за счет того, что застряли в пазах.

В конце концов мы набрели на ряд окон в пяти округлых выступах колоссального конуса, вершина которого осталась нетронутой; за ними была обширная, хорошо сохранившаяся комната с каменным полом, но спуститься туда из окна возможно было только по веревке. Таковая у нас имелась, но мы не хотели без особой необходимости карабкаться по ней целых двадцать футов, тем более что в разреженном горном воздухе это упражнение отняло бы очень много сил. Громадная комната служила, вероятно, чем-то вроде зала или вестибюля; в свете электрических фонарей был виден четкий и, надо полагать, выразительный скульптурный рельеф, который располагался вдоль стен широкими горизонтальными лентами, чередуясь с такими же широкими полосами, заполненными абстрактным орнаментом. Мы взяли это место на заметку, чтобы вернуться сюда, если не найдем помещение с более удобным доступом.

Но вот нам попался как раз такой вход, какой мы искали: арочный проем, шести футов в ширину и десяти в высоту, на месте, куда подходил прежде воздушный мостик, пересекавший переулок в пяти футах над нынешней поверхностью льда. Такие проемы, разумеется, находились на одном уровне с полом верхнего этажа, и в данном случае пол был на месте. Само здание, обращенное фасадом к западу, находилось слева от нас и состояло из ряда одинаковых прямоугольных элементов. Здание напротив, где зиял ответный арочный проем, сохранилось плохо. Это был цилиндр без окон, со странным округлым выступом в десяти футах над отверстием. Внутри царила непроглядная тьма, а за проходом, судя по всему, открывался бездонный пустой провал.

Вскарабкавшись на кучу обломков, мы подобрались к левому зданию еще легче, чем рассчитывали, но, прежде чем воспользоваться желанной возможностью, на мгновение заколебались. Пусть мы уже нарушили границу, отделявшую нас от хитросплетения древних тайн, но чтобы ступить внутрь уцелевшего здания, нетронутого уголка баснословного мира, чудовищная природа которого становилась нам все яснее и яснее, — для этого требовалось заново набраться решимости. И все же мы перешагнули край отверстия. За ним находилось что-то вроде длинного и высокого коридора с рельефами на стенах, пол был выложен большими сланцевыми плитами.

Заметив множество арочных проемов по обеим сторонам коридора, мы поняли, что за ними находится разветвленная сеть помещений: настала пора прибегнуть к нашей системе пометок. До сих пор нам хватало компасов, да и горный хребет, видневшийся между башен, служил надежным ориентиром. Теперь же требовалось нечто иное. Мы нарвали запасную бумагу на подходящего размера клочки и сложили их в мешок, который взял Данфорт. Использовать их предполагалось по возможности экономно. Поскольку в этих древних стенах не гуляли сколько-нибудь заметные сквозняки, нам не грозило заблудиться. На тот случай, если ветерок все же задует или запас бумаги истощится, был предусмотрен другой, правда, медленный и трудоемкий способ: делать на стенах зарубки.

Но чтобы судить о размерах этого лабиринта, нужно было сначала его осмотреть. Дома были расположены очень близко друг к другу и связаны большим числом переходов — не заметишь, как по подледному мостику забредешь в соседний. Помешать могли только локальные обвалы и геологические сдвиги, поскольку оледенение мало затронуло внутренности этой массивной конструкции. Замечая под прозрачным льдом окна, мы каждый раз убеждались, что они плотно закрыты ставнями, словно все дома были оставлены в одинаковом виде до той поры, пока нижние этажи не скрылись под толщей льда. Трудно было избавиться от впечатления, будто в стародавнюю, покрытую мраком эпоху дома были намеренно заперты и покинуты — не разрушенные никакой внезапной катастрофой и даже не обветшавшие. Быть может, неведомые горожане предвидели грядущее оледенение и покинули город все вместе, чтобы найти менее уязвимое убежище? Какие точно физиографические условия сопровождали образование в этих краях ледяной корки, еще предстояло определить. Постепенное наступление льда, очевидно, исключалось. Вероятно, скопившийся снег превратился в лед под собственной тяжестью, а может, разлилась река или где-то в горах прорвало ледяную дамбу, что и привело к ситуации, которую мы теперь наблюдали. В этих местах ничто не казалось невероятным.

VI

Не возьму на себя труд детально и последовательно описать наши блуждания по замысловатой сети похожих на пещеры помещений, по этому чудовищному склепу, полному старинных тайн, никогда не слышавшему эха человеческих шагов. Достаточно будет сказать, что одни только вездесущие стенные рельефы содержали в себе множество открытий самого драматического свойства. Мы сделали фотографии со вспышкой, они подтвердят правдивость того, что будет рассказано дальше. Жаль, у нас было с собой слишком мало пленки. Использовав ее всю, мы стали схематически зарисовывать самые поразительные изображения.

Здание, куда мы проникли, было из числа самых крупных и тщательно отделанных; осмотр его помог нам составить представление обо всей немыслимо древней архитектуре города. Внутренние стены были тоньше внешних, но на нижних этажах прекрасно сохранились. Похожая на лабиринт постройка поражала сложностью и причудливостью — в частности, сменой уровней пола; если бы не разбросанные клочки бумаги, мы заплутали бы у самого входа. Первым делом мы решили исследовать верхнюю часть, не столь сохранную, как нижняя. Извилистыми ходами мы прошли футов сто до верхнего ряда комнат — засыпанные снегом и обломками, они смотрели прямо в открытое полярное небо. Лестниц не было, их заменяли пандусы: где плавные, а где крутые, из ребристого камня. Комнаты нам встречались самых различных форм и пропорций, от звездчатых до треугольных и квадратных. Средний их размер составлял, пожалуй, 30 х 30 футов, высота — 20 футов, но много было и более просторных. Тщательно осмотрев все, что находилось выше уровня льда, мы спустились в подледные этажи и вскоре убедились, что бесконечное переплетение комнат и коридоров выведет нас, наверное, далеко за пределы данного здания. Нас угнетали циклопические габариты и массивность всего, что встречалось по пути; в очертаниях, размерах, пропорциях, убранстве и конструктивных особенностях этого сооружения, сама древность которого воспринималась как кощунство, угадывалось нечто глубоко чуждое человеческому роду. Изучая резные рисунки, мы вскоре поняли, что они говорят об истории, растянувшейся на много миллионов лет.

Для нас еще оставалось загадкой, на каких инженерных принципах основывались строители, укладывая и балансируя огромные массы камня, хотя ясно было, что они широко использовали принцип арки. В комнатах, которые мы посетили, не было никаких вещей или предметов обстановки, — это подтвердило наше предположение, что обитатели покидали город обдуманно и без особой спешки. Главным и повсеместным украшением была скульптурная отделка стен, построенная по одной и той же схеме: с пола до потолка чередовались горизонтальные полосы рельефа шириной три фута с полосами той же ширины, заполненными геометрическим орнаментом. Попадались и исключения из этого правила, но в подавляющем большинстве случаев оно соблюдалось. В орнаментальных полосах нередко встречались гладкие картуши с причудливым точечным рисунком.

Техника исполнения, как мы скоро установили, отличалась зрелостью и совершенством; она достигла предельной изощренности, хотя ни в одном аспекте не совпадала с традициями человеческого искусства. Я в жизни не видел скульптуры столь утонченной. Подробнейше проработанные изображения флоры и фауны отличались удивительной живостью, хотя на рельефе их было великое множество; абстрактный орнамент поражал виртуозной сложностью. В арабесках, с начала до конца построенных на математических принципах, симметрично сплетались кривые и ломаные линии, причем повсюду превалировало число пять. Создатели ленточных рельефов следовали строгим формальным требованиям и практиковали очень необычную трактовку перспективы, однако сила их искусства произвела на нас глубокое впечатление, несмотря на то что художников и зрителей разделяли целые геологические периоды. Их композиционный метод основывался на странном сочетании плоскостных и двухмерных объектов и воплощал в себе глубочайший психологический анализ, не свойственный ни одному древнему народу. Бесполезно искать что-нибудь подобное этому искусству в наших музеях. Те, кто ознакомится с фотографиями, усмотрят в них некоторую аналогию разве что с самыми гротескными идеями наиболее дерзких футуристов.

Орнамент был выполнен в технике выемчатой резьбы, глубина его — там, где стены не очень пострадали от времени, — составляла от одного до двух дюймов. Что касается картушей с точками (очевидно, это были надписи на каком-то неизвестном древнем языке с использованием неизвестного древнего алфавита), то гладкая поверхность была заглублена в стену примерно на полтора дюйма, а точки — еще на полдюйма. Лента с фигурами представляла собой рельеф, фон которого был утоплен в стену дюйма на два. Кое-где виднелись следы краски, но за бесчисленные тысячелетия она почти вся разложилась и слезла. Чем пристальней мы изучали удивительную технику, тем больше ею восхищались. Сугубо условный рисунок выдавал тем не менее наблюдательность скульптора и точность его руки; да и в самих художественных условностях отражалась истинная природа объектов, подчеркивались жизненно важные различия между ними. Чувствовалось также, что помимо очевидных достоинств имеются и другие, недоступные нашему восприятию. В некоторых деталях содержались, как можно было догадаться, тайные знаки и символы, которые были бы для нас чрезвычайно важны, но чтобы понять их, требовались иной способ мышления, иная эмоциональная сфера, а также иные — или же дополнительные — органы чувств.

Сюжеты рельефов отражали, судя по всему, повседневную жизнь в эпоху их создания; нередко речь в них шла об исторических событиях. Это первобытное племя сверх всякой меры интересовалось историей — случайное обстоятельство, которому мы могли только радоваться, поскольку в их резных рисунках обнаружилась масса ценной информации. Потому-то мы прежде всего и занялись их фотографированием и зарисовкой. В некоторых помещениях стены были оформлены иначе: крупномасштабными картами, астрономическими схемами и прочими изображениями, относящимися к науке; они напрямую подтверждали все то, о чем рассказывали фигурные фризы и панели. Вкратце описывая наши впечатления и догадки, я надеюсь, что те, кто мне поверит, не увлекутся настолько, чтобы забыть о разумной осторожности. Будет настоящей трагедией, если мой рассказ, задуманный как предостережение, вызовет у кого-либо желание отправиться в это царство смерти и ужаса.

Изукрашенные скульптурой стены были прорезаны высокими окнами и массивными двенадцатифутовыми дверьми; сохранившиеся кое-где ставни и дверное полотно были сделаны из деревянных планок, искусно вырезанных и отполированных, а ныне обратившихся в окаменелость. От металлических креплений, конечно же, давно ничего не осталось, но некоторые двери еще держались в рамах, и нам нелегко было отворять их, переходя из комнаты в комнату. Кое-где попадались и оконные рамы со странными прозрачными панелями, преимущественно эллиптической формы, но их было немного. Часто встречались большие ниши, как правило пустые, но в иных случаях с непонятными изделиями, вырезанными из зеленого стеатита: видно, они были сломаны или не представляли особой ценности и хозяева не взяли их с собой, когда покидали дом. Имелись и отверстия, связанные в свое время с различными инженерными устройствами, дающими тепло, свет и прочее, — это нам подсказали резные рисунки. Потолки по большей части не имели отделки, но иногда их украшала плитка из зеленого стеатита или другого материала, от которой мало что осталось на месте. Подобной же плиткой бывали выстелены полы, однако преобладали простые каменные плиты.

Как уже было сказано, мебель и все, что можно было унести, отсутствовало, однако скульптурные картины позволяли ясно представить себе, что за странные предметы наполняли в свое время эти гулкие, похожие на гробницы комнаты. На надледных этажах полы скрывал едва ли не сплошной слой обломков и сора, однако внизу дело обстояло иначе. В одних комнатах и коридорах мы обнаружили лишь немного песка и вековой грязи, в других царила пугающая чистота, словно их недавно подмели. Но и внизу, там, где случались сдвиги и обрушения, не обходилось без гор обломков. Помещения, расположенные в глубине дома, освещались через внутренний дворик (такие мы неоднократно наблюдали из самолета), поэтому в верхних этажах мы пользовались фонарями, только когда изучали детали скульптурной отделки. Под толщей льда, однако, царили потемки, а в путанице комнат нижнего этажа и вовсе стояла непроглядная чернота.

О чем мы думали, что чувствовали, углубляясь в этот созданный неведомыми строителями каменный лабиринт, нарушая тишину, длившуюся неисчислимые тысячелетия? Чтобы дать об этом хотя бы самое приблизительное представление, необходимо как-то разобраться в диком хаосе одолевавших нас мимолетных чувств, воспоминаний, впечатлений. Человеку чувствительному хватило бы и ужаса, каким веяло от этих реликвий седой древности, заброшенных и погруженных в летаргический сон, а тут еще и необъяснимая трагедия в лагере, и эти жуткие настенные рельефы, на многое открывшие нам глаза. Нам достаточно было набрести на превосходно сохранившийся, трактуемый вполне однозначно фрагмент и немного к нему присмотреться, чтобы осознать страшную истину. Наивно было бы отрицать, что и у Данфорта, и у меня уже мелькали в голове подобные догадки, но в разговорах мы всячески избегали даже намеков на них. Теперь же не осталось места для благодетельных сомнений по поводу природы существ, построивших и заселивших этот чудовищный мертвый город в ту отдаленную эпоху, когда ближайшими предками человека были примитивные древние млекопитающие, а в тропических степях Европы и Азии бродили гигантские динозавры.

Прежде каждый из нас втайне от другого отчаянно цеплялся за иное объяснение излюбленного мотива местного искусства — пятиконечной звезды. Нам думалось, что существовал художественный или религиозный культ некоего представителя архейской флоры или фауны, воплощавшего в себе эту форму; подобным же образом возникли и получили распространение многие декоративные мотивы: священный бык на Крите в минойский период, скарабей в Египте, волчица и орел в Риме, тотемные животные различных диких племен. Но теперь последняя лазейка была у нас отнята, и оставалось только осознать безумную истину, о которой, несомненно, уже догадывались читатели этих строк. Мне даже сейчас претит излагать ее на бумаге, хотя, возможно, в этом не будет необходимости.

Твари, которые в эпоху динозавров возвели эти страшные каменные строения, чтобы в них поселиться, сами не являлись динозаврами — куда там. Племя динозавров было молодым и безмозглым, а строители города уже тогда были стары и мудры. Они оставили свои следы на камнях, уложенных в стены еще миллиардом лет ранее, когда жизнь на Земле была представлена способными к адаптации группами клеток… когда никакой жизни здесь еще не существовало. Они были творцами и повелителями этой самой жизни, и именно о них повествуют древние сатанинские мифы, на которые боязливо ссылаются авторы Пнакотикских манускриптов и «Некрономикона». Это они были теми самыми Великими Старцами — той Старой Расой, что в эпоху юности Земли прилетела сюда со звезд, — существами, сформированными чуждой нам эволюцией и наделенными мощью, нашей планете неведомой. Подумать только: всего лишь днем ранее мы с Данфортом осматривали ископаемые фрагменты этих существ… а бедняга Лейк с коллегами видел их целыми и неповрежденными…

Разумеется, не возьмусь изложить, в каком именно порядке открывались нам факты, относящиеся к долгой главе земной истории, что предшествовала появлению человека. После первого открытия мы приостановились, дабы прийти в себя, и лишь в три часа пополудни возобновили систематические научные поиски. Скульптурное убранство здания, куда мы вошли, относилось к сравнительно позднему времени — около двух миллионов лет назад (мы определили это, исходя из признаков геологических, биологических и астрономических). Это был период упадка в искусстве, что стало ясно, когда мы ознакомились с рельефами в более ранних зданиях — туда мы проникли по подледным мостам. Одно из них было высечено из массива скалы добрых сорок или пятьдесят миллионов лет назад, то есть относилось к нижнему эоцену или меловому периоду, и рельефы, его украшавшие, превосходили по мастерству все, что мы видели, за одним лишь исключением. Впоследствии мы сошлись на том, что это здание было самым старым из всех нами осмотренных.

Если бы не необходимость прокомментировать фотографии, которые вскоре будут опубликованы, я предпочел бы промолчать о наших наблюдениях и выводах из опасения оказаться в сумасшедшем доме. Разумеется, первые главы моего мозаичного повествования, где говорится о доземной жизни этих звездчатых тварей на других планетах, в других галактиках и других вселенных, можно счесть их собственной фантастической мифологией; однако относящиеся к этим главам рисунки и диаграммы иной раз обнаруживали столь тесную связь с новейшими математическими и астрофизическими открытиями, что я не знаю, как к ним отнестись. Я опубликую фотографии, а другие пусть судят.

Естественно, рельефы, что нам попадались, содержали в себе лишь отдельные фрагменты истории Старцев, так что мы изучали ее не в хронологическом порядке. В некоторых обширных комнатах были запечатлены на стенах отдельные главы, из нее выхваченные, но бывало и так, что соседние комнаты и коридоры несли на себе целую последовательную хронику. Самые лучшие карты и диаграммы помещались на стенах жуткого подземелья, расположенного под тогдашним цокольным этажом. Эта пещера, в 200 футов в поперечнике и высотой 60 футов, использовалась, несомненно, в качестве своеобразного учебного центра. Иногда мы с досадой обнаруживали, что уже известные сведения повторяются в другой комнате или другом здании: декораторы или жильцы, очевидно, питали особое пристрастие к тем или иным сюжетам, страницам истории. Но временами различные версии одной и той же темы помогали нам разрешить спорный вопрос или заполнить пробел.

Не перестаю удивляться, как нам удалось за такое короткое время узнать столь многое. Разумеется, мы и сейчас располагаем лишь самыми схематическими познаниями, причем многие заключения вывели позднее, когда изучали фотографии и зарисовки. Может быть, эти занятия и спровоцировали нынешний нервный срыв Данфорта: сыграли свою роль ожившие воспоминания и смутные догадки, потрясшие его чувствительную натуру и дополненные неким ужасным зрелищем, суть которого он скрывает даже от меня. Но заняться этим следовало непременно, поскольку предостережению, с которым мы собираемся выступить, не будет веры, если не сопроводить его самой полной информацией, меж тем как предостеречь человечество мы просто обязаны. Антарктические исследования должны быть остановлены: в этом непознанном мире смещенного времени и чуждых нашей планете природных законов таятся силы, которые грозят бедой.

VII

Полная история, насколько в ней удалось разобраться, будет вскоре опубликована в официальном бюллетене Мискатоникского университета. Здесь же я коснусь только самого основного, причем довольно бессистемно. Был ли то миф или историческое событие, но скульптуры повествовали о том, как прибыли из космоса на едва народившуюся, лишенную обитателей Землю звездоголовые пришельцы, и не только они, но и многие другие чужаки, к тому времени уже освоившие космические полеты. Похоже, что межзвездное пространство они пересекали на гигантских перепончатых крыльях, что странным образом подтвердило любопытное предание, ходившее среди горных обитателей и пересказанное мне давным-давно одним коллегой-антикваром. Долгое время они жили в море, строили фантастические города и вели свирепые битвы со своими безымянными противниками, пользуясь при этом сложными устройствами, основанными на неизвестных нам принципах получения энергии. Несомненно, по своим научным и инженерным знаниям они далеко превосходили современного человека, но своей совершенной техникой пользовались только при необходимости. Как можно было понять из рельефов, обитая на других планетах, Старцы пережили стадию техногенной цивилизации, однако отказались от нее как от неадекватной эмоционально. Благодаря своему стойкому организму и несложным естественным потребностям, они могли вести цивилизованное существование, обходясь лишь немногими искусственными изделиями; даже одежда требовалась им только время от времени, для защиты от стихии.

Обитая в воде, они и создали впервые на планете — сначала чтобы питаться, а потом для других целей — органическую жизнь, для чего воспользовались доступными материалами и давно проверенными методами. К более изощренным экспериментам Старцы перешли, когда покончили со своими многочисленными космическими врагами. То же самое они делали и на других планетах; причем создавали для себя не только пищу, но и многоклеточную протоплазменную массу, способную под гипнозом формировать из своего состава всевозможные временные органы. Таким образом получались идеальные рабы, которые выполняли для сообщества всю тяжелую работу. Эти вязкие организмы можно без сомнения отождествить с «шогготами», которых осторожно упоминает в своем страшном «Некрономиконе» Абдул Альхазред, хотя даже у этого безумного араба не встретишь намека на то, что подобные создания существовали наяву, а не только в сновидениях людей, жевавших богатые алкалоидами растения. Когда звездоголовые Старцы синтезировали на нашей планете простейшие съедобные организмы и запаслись шогготами, они позволили прочим многоклеточным свободно развиваться, образуя новые виды флоры и фауны, пригодные для различных целей. Уничтожались только те из них, что оказывались так или иначе вредны.

С помощью шогготов, способных перемещать огромные тяжести, подводные города, вначале маленькие и невысокие, превратились в обширные, внушительные каменные лабиринты, сходные с теми, которые впоследствии выросли на суше. Надо сказать, в прежнее время на других планетах Старцы, с их высокой способностью к адаптации, обитали и на суше и, вероятно, не утратили соответствующих строительных традиций и на Земле. Изучая архитектуру городов, изображенных на рельефах, а также и того, что окружало нас сейчас, мы заинтересовались любопытным совпадением, которое пока не пытались объяснить даже для себя. Вершины зданий в реальном городе давно превратились в бесформенные руины, но в рельефах сохранились четкие изображения. Там были громадные скопления игольчатых шпилей, нарядные, тонкой работы навершия конусов и пирамид, плоские фестончатые диски, собранные в столбик на цилиндрических опорах. Именно этот мертвый город отображался в зловещем мираже, который возник перед нашими глазами по ту сторону непостижимых Хребтов Безумия, когда мы приближались к злосчастному лагерю Лейка. Меж тем уже тысячи, десятки тысяч лет этого силуэта не существовало в реальности.

О жизни Старцев, как под водой, так и в дальнейшем, когда часть из них переселилась на сушу, можно написать многие тома. Жившие на мелководье продолжали пользоваться глазами, которые размещались у них на концах пяти основных головных щупалец; они практиковали скульптуру и самое обычное письмо, для чего использовали остроконечные палочки и вощеные, стойкие к воде поверхности. Те же, кто обитал в океанских глубинах, применяли для освещения какой-то необычный фосфоресцирующий организм, но, главное, использовали при ориентации особые, неизвестные нам органы чувств, сосредоточенные в призматических ресничках на голове. Благодаря этим органам Старцы в случае необходимости могли довольствоваться минимумом света. Скульптура и письмо у глубоководных обитателей подверглись любопытным изменениям: поверхности стали покрывать особым химическим составом — вероятно, фосфоресцирующим, хотя что это был за состав, рельефы подсказать не могли. В воде эти существа передвигались, отчасти загребая верхними конечностями, похожими на руки криноидов, отчасти извивая нижний ряд щупалец с псевдоногами. Время от времени они совершали длинные броски, для чего пускали в ход пару — или более — перепончатых крыльев. На суше они пользовались псевдоногами, но, чтобы преодолеть большое расстояние или забраться на большую высоту, поднимались на крыльях в воздух. Их криноидные руки, разветвлявшиеся на множество тонких щупалец, обладали высокой чувствительностью, гибкостью, силой и четкой координацией движений; этим объяснялись высокое художественное мастерство Старцев и ловкость при ручных работах.

Прочность тканей их организмов просто поражала. Даже страшное давление на морских глубинах было им нипочем. Похоже, случаи ненасильственной смерти среди них были крайне редки; мест захоронения существовало немного. Мертвых погребали стоймя, сверху устраивали пятиконечный холмик с надписями — установив это, мы с Данфортом должны были сделать новую паузу, чтобы основательно поразмыслить. Размножались эти существа при помощи спор, подобно папоротниковым растениям (Лейк это предполагал), однако ввиду их чрезвычайной живучести восполнять численность, как правило, не требовалось, и развитие заростков обычно ограничивалось, разве что предстояло заселить новые территории. Молодые организмы быстро достигали зрелости; образование, которое они получали, превосходит все мыслимые стандарты. Интеллект, творческие способности достигали больших высот; вследствие этого укоренился целый ряд обычаев и традиций, которые я опишу более полно в своей будущей монографии. Традиции морских и наземных обитателей слегка различались в частностях, но совпадали в своей основе.

Подобно растениям, Старцы могли питаться неорганическими веществами, однако предпочитали органическую, и прежде всего животную пищу. Подводные жители потребляли сырые морские продукты, однако наземные подвергали мясо обработке. Они охотились, занимались мясным скотоводством; скот забивали острыми орудиями, странные следы которых на окаменевших костях были обнаружены нашей экспедицией. Старцы были удивительно устойчивы ко всем обычным на земле температурам; вода, близкая к замерзанию, являлась для них вполне приемлемой средой. Однако около миллиона лет назад, в эпоху плейстоцена, когда наступило великое оледенение, жителям суши пришлось прибегнуть к искусственным средствам, в том числе к отоплению. Кончилось тем, что холода загнали их обратно в море. Согласно легенде, перед своими доисторическими перелетами через космическое пространство Старцы употребляли некие химикалии, которые помогали им обходиться без пищи и кислорода, а также выдерживать экстремальные температуры, однако ко времени великого оледенения они забыли этот метод. Во всяком случае, это искусственное состояние нельзя было поддерживать бесконечно.

Размножаясь неполовым путем и будучи отчасти растениями, Старцы не имели биологических основ для образования семейных пар, как у млекопитающих, однако объединялись в сообщества, основанные на удобстве совместного проживания и духовном родстве (это заключение мы вывели из картин, изображающих групповые занятия и развлечения). Обустраивая свои обширные комнаты, они помещали все необходимое в центр, а стены оставляли свободными, чтобы изукрасить их скульптурной отделкой. Для освещения в наземных жилищах использовался прибор, основанный, вероятно, на электрохимических принципах. В качестве столов и стульев в наземных и подводных домах использовались весьма необычные конструкции, спальные места представляли собой цилиндрические каркасы (отдыхали и спали Старцы стоя, сложив щупальца), на полках хранились книги в виде скрепленных петлями табличек, надписи состояли из комбинаций точек.

В основе сложной системы правления лежали, очевидно, социалистические принципы, хотя по скульптурам об этом было трудно судить. Существовал интенсивный торговый обмен, как внутренний, так и между городами; деньгами служили плоские звездчатые фишечки с надписями. Вероятно, самые мелкие из зеленоватых стеатитов, найденных экспедицией, и были такими монетами. Хотя это была в основном урбанистическая цивилизация, существовали также земледелие и животноводство. Добывались полезные ископаемые, имелось, в ограниченных масштабах, и фабричное производство. Старцы много путешествовали, однако мигрировали относительно нечасто; исключение составляли случаи колонизации, когда их раса, осваивая новые территории, умножалась в числе. Индивиды не нуждались в дополнительных средствах передвижения: пространства суши, воздуха и воды были им одинаково подвластны. Грузы, однако, перемещали тягловые животные; под водой это были шогготы, а на земле, уже в поздний период, некоторые примитивные виды позвоночных.

И эти позвоночные, и великое множество других организмов — животных и растительных, обитающих на земле, в море и в воздухе, — были продуктами свободной эволюции клеток; Старцы их создали, но дальнейшее развитие уже не контролировали. Флоре и фауне было позволено развиваться до тех пор, пока они ничем не угрожали доминантной расе. Если появлялись вредоносные формы, они, разумеется, немедленно уничтожались. Нас заинтересовали некоторые из самых поздних скульптур, уже отмеченных признаками художественного упадка, — изображения неуклюжих первобытных млекопитающих; наземные обитатели иногда употребляли их в пищу, а иногда держали для забавы в качестве домашних животных. В этих существах прослеживалось слабое, однако безошибочное сходство с обезьяной и с человеком. При строительстве наземных городов, для подъема на высокие башни гигантских каменных блоков, Старцам служили птеродактили с громадными крыльями — вид, ранее неизвестный палеонтологам.

Живучесть Старцев, выдержавших многие геологические катаклизмы и смещения земной коры, граничит с чудом. Хотя все, или почти все, их ранние города пришли в запустение еще до конца архейской эры, сама их цивилизация существовала беспрерывно, как беспрерывно велись и записи. Впервые прибыв на нашу планету, они высадились в Антарктическом океане, и произошло это вскоре после того, как из соседнего Тихого океана была выброшена на орбиту масса вещества, позднее сформировавшего Луну. Согласно одной из рельефных карт, весь земной шар был покрыт тогда толщей воды, и с течением времени каменные города множились, все более удаляясь от Антарктики. На следующей карте было показано обширное пространство суши вокруг Южного полюса; очевидно, кое-кто из Старцев устроил там пробные поселения, тогда как главные центры их цивилизации переместились в близлежащие районы морского дна. Позднейшие карты отразили дробление и перемещение этих участков суши: некоторые из них сдвинулись к северу, удивительным образом подтверждая недавнюю теорию Тейлора, Вегенера и Джоли о дрейфе материков.

Поднятие земной коры на юге Тихого океана положило начало гигантским катаклизмам. Некоторые морские города прекратили существование, но это было еще не самое худшее. Вскоре из космических далей начали проникать сухопутные существа, внешне напоминавшие осьминогов (быть может, именно их имеют в виду древние мифы, говоря о потомстве Ктулху), и в результате жесточайшей войны Старцы был загнаны обратно в океан — колоссальный удар, ведь они уже интенсивно осваивали сушу. Позднее был заключен мир и новые земли были отданы потомкам Ктулху, а Старцам остались моря и их старые сухопутные владения. На суше они основали новые города, самые большие — в Антарктике, ибо это была священная область, куда впервые прибыли поселенцы. С тех пор за Антарктикой закрепилась ее прежняя роль центра цивилизации Старцев, а от поселений, основанных там потомками Ктулху, не осталось и следа. Затем внезапно земли в Тихом океане вновь опустились на дно, а с ними канули в пучину мрачный каменный город Р’льех и все племя космических осьминогов. Старцы вернули себе владычество над планетой, омрачавшееся только тайными опасениями, о которых они не любили упоминать. Позднее их города усеяли весь земной шар — и землю, и морское дно; в будущей монографии я порекомендую археологам провести систематические буровые исследования в определенных, отдаленных друг от друга регионах, воспользовавшись оборудованием типа аппарата Пейбоди.

Все больше Старцев переселялось из морей на сушу, тем более что площадь ее увеличивалась благодаря поднятию материков, хотя часть жителей оставалась и в океанских городах. Имелась еще одна веская причина для переселения на сушу: чтобы жить под водой, требовались шогготы, а выращивать их и управлять ими сделалось трудней. Со временем (о том с сожалением свидетельствуют скульптуры) искусство создавать жизнь из неорганической материи было утеряно, и Старцам пришлось обходиться существующими формами, приспосабливая их к своим нуждам. На суше весьма пригодными для этого оказались крупные рептилии, но вот морские шогготы (размножавшиеся делением и достигавшие иной раз опасно высокого умственного развития) причиняли с некоторых пор очень большое беспокойство.

Старцы всегда управляли ими при помощи гипноза, по мере надобности формируя из их плотных пластичных тканей временные конечности и органы. Теперь все чаще наблюдались случаи самомоделирования, когда спонтанно возникали различные подражательные формы, усвоенные шогготами из прежних программ. У них, похоже, развился отчасти стабильный мозг, обладавший самостоятельной и временами непокорной волей, которая откликалась на желания Старцев, но не всегда им следовала. Скульптурные изображения шогготов заставили нас с Данфортом содрогнуться. В обычном состоянии они представляли собой бесформенную студенистую массу, что-то вроде скопления пузырьков; в виде шара они достигали среднего диаметра в пятнадцать футов. Правда, форма их и объем постоянно менялись — самостоятельно или по приказу, — образуя временные отростки и, в подражание хозяевам, ложные органы зрения, слуха и даже речи.

Примерно 150 миллионов лет назад, в середине пермского периода, шогготы, похоже, окончательно вышли из повиновения; чтобы вновь подчинить их себе, понадобилась настоящая война. Картины этой войны, пусть и отдаленной от нас пропастью во многие тысячелетия, вызывали дрожь: шогготы оставляли свои жертвы безголовыми, покрытыми слизью. Используя против взбунтовавшихся шогготов необычное оружие, которое нарушало их молекулярное строение, Старцы в конце концов одержали полную победу. На рельефах, иллюстрирующих следующий период истории, шогготы показаны сломленными и укрощенными, как были укрощены ковбоями мустанги американского Запада. Картины бунта свидетельствовали, что шогготы были способны обитать и на суше, однако переселять их туда Старцы не собирались: возможная польза не оправдала бы трудностей, связанных с управлением этими опасными тварями.

В юрский период у Старцев появился новый противник: из космоса, с планеты, которую, вероятно, следует отождествить с недавно открытым далеким Плутоном, на Землю вторглись существа, соединявшие в себе черты грибов и ракообразных, — несомненно, те самые, о которых повествуют легенды, передававшиеся шепотом на северных взгорьях. В Гималаях эти существа известны под именем Ми-Го или снежного человека. В борьбе с агрессорами Старцы, впервые за все время своей жизни на Земле, решились на вылазку в межпланетное пространство, однако, осуществив в точности все традиционные приготовления, убедились, что не способны более покидать земную атмосферу. В чем бы ни заключался секрет межзвездных путешествий, он был для Старцев окончательно утерян. В конце концов Ми-Го вытеснили Старую Расу со всех земель в северном полушарии, но в море ее позиции оставались неколебимы. Шаг за шагом началось медленное отступление более древнего племени в их прежнюю зону обитания, в Антарктику.

Изучая рельефы, изображавшие битвы Старцев с инопланетными пришельцами, мы заметили любопытное обстоятельство: по составу тканей тела потомки Ктулху и Ми-Го еще значительней отличались от известных нам организмов, чем тела Старцев. Не в пример последним, потомки Ктулху и Ми-Го умели преображаться и возвращаться в прежнее состояние, из чего, похоже, следует вывод, что они происходили из более отдаленных глубин космоса. Старцы, при всей их поразительной прочности тканей и живучести, были созданиями вполне материальными, а значит, появились на свет в пределах известного нам пространственно-временного континуума; что же до прочих тварей, то об их первоистоках остается лишь робко гадать. Все это, разумеется, верно только в том случае, если приписываемые врагу необычные особенности и связи с внеземными цивилизациями не являются всего лишь мифом. Не исключено, что Старцы сочинили этот космический антураж, дабы оправдать свои поражения, ведь в их психологии первостепенными чертами являлись интерес к истории и гордость за свой род. Неспроста в их анналах вовсе не упоминаются многие высокоразвитые и могущественные расы, которые фигурируют в иных из наших темных преданий как создатели великих культур и грандиозных городов.

На многочисленных рельефных картах и рисунках с поразительной живостью были изображены перемены, свершавшиеся с миром за долгие геологические периоды. Во многих случаях нам придется пересмотреть принятые научные взгляды, в других же — получат подтверждение некоторые самые смелые гипотезы. Я говорил уже, как мы нашли на этих мрачных камнях свидетельства в пользу правоты Тейлора, Вегенера и Джоли, предположивших, что все материки земли являются осколками первичного антарктического массива суши, которые образовались в результате его раскалывания под действием центробежных сил и, дрейфуя по вязкому слою магмы, разошлись в разные стороны. Авторы пришли к этой мысли, обратив внимание на повторяющие друг друга контуры побережий Африки и Южной Америки, а также на складки основных горных цепей.

На картах, рисующих, судя по всему, мир каменноугольного периода, давностью в сто или более миллионов лет, видны значительные разломы и трещины, которые позднее отделят Африку от некогда единых Европы (Валузии старинных легенд), Азии, Америки и антарктического материка. Другие карты и схемы (а главное, та, что имела отношение к основанию пятьдесят миллионов лет назад гигантского мертвого города, который нас окружал) фиксировали четкий раздел между всеми нынешними материками. На самом позднем из обнаруженных нами образцов (я бы датировал его эпохой плиоцена) картина мира была уже явственно близка к современной, несмотря на связь Аляски с Сибирью, Северной Америки через Гренландию с Европой и Южной Америки через Землю Грейама с Антарктидой. Если на карте каменноугольного периода символы крупных каменных городов Старцев были разбросаны по всему земному шару — на океанском дне и на расчлененном массиве суши, — то последующие карты очевидно свидетельствуют об их отступлении в сторону Антарктики. На самой поздней, времен плиоцена, наземные города были отмечены только в Антарктиде и на оконечности Южной Америки, подводные же — лишь к югу от пятидесятого градуса южной широты. Похоже, Старцы утратили как знания о северных регионах, так и интерес к ним и ограничивались изучением прибрежной полосы, для чего пускались в долгие воздушные экспедиции на своих веерообразных перепончатых крыльях.

Каменные летописи постоянно сообщали о гибели городов в ходе разнообразных естественных катаклизмов: горообразования, дробления материков под действием центробежных сил, сейсмических колебаний суши и морского дна; и, что любопытно, с ходом веков Старцы все реже отстраивали свои города на новом месте. Гигантский мертвый мегаполис, что простирался вокруг, был, наверное, последним центром их цивилизации; возвели его в начале мелового периода, недалеко от прежнего, еще более обширного города, когда тот был разрушен в результате мощной деформации земной коры. Похоже, именно эта область считалась самым священным местом, где поселились на тогдашнем морском дне Старцы, первыми прибывшие на Землю. На рельефах мы узнавали немало знакомых построек, но помимо той части города, что мы изучили с самолета, существовала и неизученная, простиравшаяся вдоль горного хребта еще на сотню миль в обе стороны. В этом новом городе будто бы сохранились священные камни из первого подводного поселения, которые, спустя долгие тысячелетия, были вытеснены на поверхность процессами складчатости.

VIII

Естественно, мы с особым интересом и не без душевного трепета рассматривали все, что относилось непосредственно к тому месту, где мы находились. Соответствующие материалы, само собой, имелись в изобилии; кроме того, нам посчастливилось в запутанных лабиринтах нижних этажей набрести на здание очень поздней постройки. Вблизи проходил разлом, и стены кое-где пострадали, но сохранившееся скульптурное убранство (исполненное в декадентском стиле поздних мастеров) рассказало нам о длительном этапе истории, не отраженном на карте эпохи плиоцена — самой свежей из тех, с которыми нам довелось ознакомиться. Это был последний дом, осмотренный нами досконально, потому что мы сделали там находку, после которой у нас появились другие задачи.

Безусловно, мы очутились в одном из самых необычных, мрачных и пугающих уголков Земли. Эта страна была много древнее всех прочих, и мы все больше убеждались, что находимся на том самом кошмарном плато Ленг, которое старался лишний раз не упоминать даже безумный автор «Некрономикона». Мощная горная цепь тянулась на необозримое расстояние, начинаясь невысоким хребтом на Земле Луитпольда у моря Уэдделла и пересекая затем практически весь континент. Последующая, высотная часть изгибалась могучей дугой с начальными координатами 82° широты и 60° восточной долготы и конечными — 70° широты и 115° восточной долготы; ее вогнутая сторона была обращена к нашему лагерю, а один из концов достигал длинного, закованного во льды холмистого побережья, которое видели у полярного круга Уилкс и Моусон.

Однако нас ждало еще одно чудовищное открытие, бросающее вызов самой природе. Я говорил уже, что эти пики превосходят высотой Гималаи, но не назову их величайшими на Земле, потому что настенная скульптура свидетельствует об ином. Несомненно, эта зловещая честь сохранялась за иными горами — многие скульпторы предпочитали умолчать о них в своих каменных повествованиях, другие же упоминали с явным нежеланием и страхом. По-видимому, некую часть этих древних земель (она первой восстала из моря после того, как от Земли отделилась Луна и прибыли со звезд Старцы) обитатели города начали избегать, видя в ней источник смутного и непонятного зла. Построенные там города раньше времени разрушились, их по непонятной причине внезапно покинули жители. В команчский период, когда происходили мощные тектонические сдвиги, среди кошмарного хаоса и грома там внезапно поднялась к небесам горная цепь, превосходившая в своем жутком величии все существующее на Земле.

Если верить масштабу рельефов, высота этих внушающих ужас исполинов намного превышала 40 тысяч футов — в сравнении с ними Хребты Безумия, которые мы пересекли, выглядели карликами. Цепь тянулась, по-видимому, от 77° широты и 70° восточной долготы до 70° широты и 100° восточной долготы, то есть на расстоянии менее трехсот миль от мертвого города, так что, если бы не мерцающая дымка, мы разглядели бы ее грозные вершины. А северная оконечность этих гор точно так же должна была виднеться с побережья Земли Королевы Мэри, что вблизи полярного круга.

В дни упадка, о которых идет речь, кое-кто из Старцев возносил этим горам странные молитвы, но никто не смел к ним приближаться или гадать, что скрывается по ту сторону. Ни разу их не коснулся человеческий взгляд, и, догадываясь о чувствах, выраженных в каменной резьбе, могу только надеяться, что этого не случится никогда. За теми горами, вдоль побережья Земли Королевы Мэри и Земли Вильгельма II, тянется цепь холмов, и я благодарю небеса, что никому до сих пор не удалось там высадиться и взобраться на эти холмы. Я уже не так скептически, как прежде, отношусь к старым поверьям и страхам и не стану посмеиваться над верой древнего скульптора в то, что над этими заступающими небосклон вершинами будто бы застывают иной раз молнии, а один из грозных пиков всю долгую полярную ночь светится непостижимым светом. Кто знает, не скрывается ли чудовищная правда за туманными рассказами Пнакотикских манускриптов о Кадате в холодной пустыне?

Однако близлежащая местность, хоть и не несла на себе этого неведомого проклятия, заслуживала не меньшего удивления. Вскоре после основания города на склонах хребтов были возведены главные храмы; судя по рельефам, нынешние странные кубы и выступы завершались тогда фантастическими башнями, вонзавшимися в небеса. Со временем возникли пещеры, и из них сделали продолжения храмов. В позднейшие тысячелетия грунтовые воды размыли все известняковые жилы, так что горы, предгорья, а также равнины у их подножия оказались пронизаны сетью связанных ходами пещер. Скульптурные рисунки рассказывали о подземных исследованиях, о том, как было обнаружено дремлющее в недрах земли стигийское озеро, которого никогда не касались лучи солнца.

Этот обширный темный водоем был, несомненно, прорыт большой рекой, которая текла с запада, с безымянных гор ужаса; в свое время она поворачивала у хребта Старцев к Индийскому океану и после долгого пути впадала туда через Землю Уилкса, между Берегом Бадда и Землей Тоттена. Мало-помалу она подрывала основание известнякового холма на излучине, ответвления ее слились с грунтовыми водами, и подземные пещеры под удвоенным напором превратились в бездонную пропасть. Наконец вся речная вода повернула в недра холмов, а прежнее русло, уходившее к океану, высохло и затем было по большей части застроено. Старцы понимали суть происшедшего, и их неизменно острое художественное чутье подсказало идею: на каменистых склонах по обе стороны нырявшего в вечную тьму потока высечь резные пилоны.

В этой реке, пересеченной некогда красивыми мостами, мы узнали то самое сухое русло, которое проследили с самолета. Река помогала нам ориентироваться, когда мы рассматривали резные изображения, относившиеся к различным периодам долгой и давней истории города; мы даже поспешно, однако довольно старательно, набросали обобщенный план города с основными площадями, зданиями и прочим, чтобы руководствоваться им в дальнейших исследованиях. Вскоре мы уже воссоздавали в воображении ошеломляющую картину, которую можно было застать здесь миллион, десять миллионов, пятьдесят миллионов лет назад, — рельефы поведали нам в точности, как выглядели дома, горы, площади, предместья, какой ландшафт их окружал и какая растительность буйно процветала здесь в третичный период. Наверное, наяву это зрелище было исполнено величия и мистической красоты, и, думая о нем, я даже забывал о страхе и унынии, угнетавших мой дух среди этих нечеловечески древних стен — тяжеловесных, мертвых, чуждых, погруженных в ледяной сумрак. Впрочем, согласно иным рельефам, здешним обитателям тоже был известен этот гнетущий страх: нам часто попадались на глаза мрачные сцены, когда Старцы испуганно отшатывались от какого-то непонятного предмета (скульпторы ни разу его не изобразили), найденного в большой реке. Все указывало на то, что поток, укрытый подвижной сенью саговников и вьющихся растений, принес его с тех самых, страшных западных гор.

Лишь в одном доме относительно поздней, периода художественного упадка постройки мы получили некоторые сведения о надвигавшейся катастрофе, в результате которой город опустел. Скульптурные изображения той же давности наверняка отыскались бы и в других местах, хотя то смутное время отнюдь не располагало к вдохновенному творчеству; да, собственно, вскоре мы и убедились, что таковые существуют. Однако это был первый и единственный рельеф подобного рода, с которым нам удалось ознакомиться воочию. Мы думали продолжить исследования, но, как уже было сказано, обстоятельства вынудили нас поменять планы. Впрочем, эти рельефы были, наверное, одними из последних: предвидя, что город придется оставить, Старцы едва ли продолжали украшать его настенной скульптурой. Последним ударом, разумеется, стало наступление ледникового периода, сковавшего холодом почти всю планету, злосчастные полюса которой и теперь остаются подо льдом. Это же оледенение на другом конце Земли погубило легендарные страны Ломар и Гиперборею.

Трудно указать точные годы, когда похолодание охватило Антарктику. Сегодня мы считаем, что ледниковые периоды начались 500 тысяч лет назад, но, возможно, полюса это бедствие посетило еще раньше. Все численные оценки отчасти гадательны, однако похоже, что позднейшим упадочническим рельефам менее миллиона лет и что город опустел намного ранее, чем 500 тысяч лет назад, то есть еще до начала плейстоцена.

В поздних рельефах заметно, как поредела повсюду растительность, как жизнь все больше сосредоточивается в городской черте. В домах появляются отопительные приборы, путники зимой кутаются в ткани. Затем мы заметили серию картушей (ими часто прерывался ленточный рисунок поздних рельефов), изображавших, как ширилась миграция Старцев в ближайшие более теплые убежища: в подводные города за дальним берегом, в полые холмы, откуда сеть известняковых пещер вела к соседней черной пучине подземных вод.

Под конец, видимо, основная масса колонистов устремилась в подземную пучину. Несомненно, отчасти это объяснялось тем, что данная область по традиции считалась священной, однако решающую роль, по-видимому, сыграли другие причины: здесь Старцы могли посещать храмы, которыми были усеяны горы, и пользоваться городскими постройками как летним жильем, а также как базой для тех, кто работал в копях. Чтобы наладить связь между новыми и старыми жилищами, были усовершенствованы дороги, в том числе пробито в горах множество туннелей, спрямивших путь от древней метрополии к черной пучине; их входы, за которыми всегда следовал крутой спуск, мы со всем тщанием нанесли на составленный нами схематический план города. Обнаружилось, что по крайней мере два из этих туннелей были расположены не столь далеко от нас, на границе города и гор: один — в четверти мили по направлению к высохшему речному руслу, другой — в полумиле в противоположной стороне.

Пучину, похоже, кое-где обрамляли берега, но Старцы построили свой новый город под водой — явно из расчета, что там температура стабильней и выше. Дно подземного моря находилось на очень большой глубине и обогревалось за счет тепла земных недр, и жить там можно было бесконечно долго. Опять же согласно нашим предположениям, звездоголовые легко приспособились к эпизодической или даже постоянной жизни под водой, предусмотрительно позаботившись о том, чтобы их жабры не атрофировались. На многих картинах показывалось, как они навещают своих подводных родственников, как ныряют на глубокое дно главной реки. Тьма в пещерах их тоже не смущала, ибо они привыкли к долгой антарктической ночи.

Несмотря на упадок художественного мастерства, их поздние рельефы производят большое впечатление: это настоящий эпос, повествующий о строительстве нового города на дне подземного моря. Старцы подошли к этой задаче научно: в недрах гор добывали нерастворимую породу, из ближайшего океанского города пригласили опытных мастеров подводного строительства. Эти мастера доставили все необходимое для нового предприятия: клеточную ткань для выращивания шогготов, которым предстояло поднимать грузы и затем служить в пещерном городе тягловым скотом, и протоплазменную массу для получения фосфоресцирующих организмов.

В конечном счете на дне стигийского моря вырос величественный мегаполис, архитектурой очень схожий с верхним городом, причем мастерства его строителей почти не коснулся упадок, потому что в основе их действий лежали строгие математические расчеты. Свежевыведенные шогготы достигли гигантских размеров при достаточно высоком уровне интеллекта: рельефы свидетельствовали о том, что они с поразительной быстротой понимали и исполняли команды. Они, по-видимому, переговаривались со Старцами, подражая их голосам, которые — если прав был бедняга Лейк, производивший вскрытие, — перекрывали большой диапазон частот и походили на музыкальный свист; управляли шогготами большей частью посредством устных приказов, не прибегая, как в прежние времена, к гипнотическому внушению. Тем не менее шогготов держали под жестким контролем. Фосфоресцирующие организмы удовлетворяли потребности в свете, успешно заменяя привычное полярное сияние.

Традиции искусства и украшения жилищ поддерживались, пусть на невысоком уровне. Похоже, Старцы и сами замечали эту деградацию; во многих случаях они переносили в новые жилища особенно красивые образцы древней резьбы, предвосхищая тем самым образ действий Константина Великого, который также жил во времена упадка и, дабы придать блеск новой византийской столице, заимствовал сокровища искусства в Греции и странах Азии, поскольку его собственные ремесленники ничего подобного создать не могли. Город мог бы лишиться гораздо большей части своего убранства, но, как было сказано, Старцы покинули его не сразу, а постепенно. К тому времени, когда он совсем опустел (а это случилось не раньше, чем полярный плейстоцен уже полностью вступил в свои права), Старцы привыкли довольствоваться современным им упадочным искусством или же попросту разучились ценить достоинства старинной резьбы. Как бы то ни было, окружавшие нас немые памятники древности не утратили полностью своих скульптурных украшений, хотя их лучшие фрагменты, а равно все прочее, поддающееся транспортировке, было унесено.

Как было сказано, картуши и скульптурные панели периода упадка, рассказавшие нам эту историю, были последними, с которыми мы успели ознакомиться за ограниченное время поисков. В целом у нас составилась следующая картина: Старцы жили попеременно в наземном городе (летом) и под водой в пещерах (зимой), время от времени торгуя с обитателями морских городов у побережья Антарктиды. Уже стало ясно, что наземный город обречен: в скульптуре отражено губительное действие холодов. Растительность редеет, глубокие зимние сугробы не тают даже среди лета. Ящеры, используемые в качестве домашнего скота, практически вымерли, млекопитающие тоже на грани вымирания. Чтобы продолжать работы наверху, нужно было приспособить к жизни на суше шогготов, аморфных и удивительно стойких к холодам, — в прежние времена Старцы избегали это делать. Жизнь по берегам большой реки замерла; из обитателей приполярных областей океана мало кто уцелел, кроме тюленей и китов. Птицы улетели, остались только большие неуклюжие пингвины.

О том, что происходило потом, можно только гадать. Как долго просуществовал новый город в подземных водах? Что, если он до сих пор стоит — мертвым истуканом среди вечной тьмы? Сковало ли подземные воды льдом? Какая судьба постигла наружные, возведенные на океанском дне города? Бежал ли кто-нибудь из Старцев от наступающего оледенения на север? Геологической науке их следы неизвестны. А страшные Ми-Го — они все так же угрожали наземным обитателям севера? Кто знает, что таится и в наши дни в недрах подземных пещер, на дне глубочайших в мире водоемов? Похоже, эти твари выдерживали любое давление… а ведь какие только странные предметы не попадаются порой в рыбацкие сети? А загадочные жестокие шрамы, которые несколько десятков лет назад обнаружил Борхгревинк у антарктических тюленей, — правомерно ли их списывать на кита-убийцу?

Образцов, найденных беднягой Лейком, все эти вопросы не касаются: их геологическое окружение показывает, что они жили раньше, в предшествующий период истории наземного города. Их возраст, как показывает место находки, составляет не меньше тридцати миллионов лет, и, как мы поняли, в их дни не существовало не только подземного города, но даже и самих пещер. Им были знакомы картины более древние: пышный растительный покров третичного периода, оживленный город, где процветают искусство и ремесла, большая река, что несет свои воды мимо подножий могучих гор на север, к далекому тропическому океану.

И все же мы не могли не вспоминать об этих образцах, особенно о восьми неповрежденных, которых не нашли в разоренном лагере Лейка. Во всей этой истории было нечто неестественное… странности, которые мы упорно пытались объяснить чьим-то безумием… эти жуткие могилы… обилие и характер пропаж… Гедни… запредельная прочность этих архаических монстров и их причудливый образ жизни, о котором нам поведала скульптура… Мы с Данфортом немало навидались за последние несколько часов и готовы были принять на веру и сохранить в тайне множество ужасных и невероятных секретов первобытной природы.

IX

Я говорил уже, что, изучая несовершенную позднюю скульптуру Старцев, мы поменяли свои ближайшие планы. Речь идет, разумеется, о проделанных Старцами ходах в темный подземный мир, узнав про которые мы загорелись желанием найти их и обследовать. Прикинув по резным рисункам масштаб, мы вычислили, что крутой спуск длиной в милю по любому из ближайших туннелей должен привести нас на край головокружительного обрыва, откуда по тропам, проложенным Старцами, можно выйти на берег тайного океана, никогда не знавшего дневного света. Мы не могли противиться соблазну воочию увидеть этот фантастический подземный мир, однако нужно было либо поспешить, либо отложить осмотр на следующий раз.

Было уже восемь часов вечера, и батарейки в наших фонарях уже изрядно подсели. Рассматривая и копируя рисунки в подледных помещениях, мы не выключали фонари в течение пяти часов, а значит, батарей — пусть даже новейших, «сухих» — могло хватить еще от силы на четыре часа. Правда, если в местах безопасных и менее интересных обходиться только одним фонарем, можно будет выиграть еще какое-то время. В циклопических катакомбах без фонарей не обойтись, соответственно, ради спуска приходилось пожертвовать дальнейшей расшифровкой каменных анналов. Конечно, мы намеревались вернуться в город и не один день — а может, и не одну неделю — посвятить его тщательному изучению и фотографированию (любопытство давно победило страх), но теперь медлить было нельзя. Запас бумаги, чтобы помечать путь, был далеко не безграничен, а жертвовать блокнотами или бумагой для рисования не хотелось, но все же один большой блокнот мы изорвали. В самом худшем случае можно будет делать зарубки, а кроме того, если хватит времени на пробы и ошибки, — выбраться на дневной свет по какому-нибудь из водостоков. Все обдумав, мы решительно направились к ближайшему туннелю.

Согласно рельефам и составленной по ним карте нужный вход в туннель находился не более чем в четверти мили от нас; по пути мы миновали неплохо сохранившиеся постройки, где, вероятно, имелся доступ и в подледные этажи. Вход в туннель нужно было искать в ближайшем к холмам углу цокольного этажа огромного звездчатого здания, предназначавшегося, очевидно, для каких-то общественных или церемониальных целей. Мы попытались, но так и не смогли припомнить, видели ли мы нечто подобное во время воздушной разведки, и пришли к заключению, что либо верхняя часть здания была основательно разрушена, либо оно целиком пострадало, когда во льду образовалась замеченная нами расселина. В последнем случае туннель мог быть заблокирован, и нам пришлось бы попытать счастья со следующим — менее чем в миле к северу. Туннели к югу мы в этот раз проверить не могли, поскольку они находились по ту сторону речного русла. Если бы оба ближайших туннеля оказались перекрыты, то со следующим, расположенным еще на милю дальше, тоже вряд ли бы что-нибудь вышло из-за наших подсевших фонарей.

Пока мы прокладывали в потемках путь по лабиринту с помощью карты и компаса, пересекали целые и разрушенные комнаты и коридоры, карабкались по пандусам, перебирались по верхним этажам и мостам, вновь спускались под лед, натыкались на заблокированные двери и кучи обломков, в спешке порой проходя мимо на удивление чистых и как будто не тронутых временем помещений, выбирали неправильную дорогу и возвращались назад (в таких случаях мы поднимали с пола свои бумажные метки), обнаруживали там и сям у себя над головами сквозные отверстия, через которые струился — или просачивался тонкими лучиками — дневной свет, нас то и дело тянуло задержаться у стен с рельефами. На многих из них были отражены важные страницы истории, но мы не останавливались, утешая себя тем, что непременно вернемся сюда впоследствии. Бывало, мы замедляли шаги и включали второй фонарь. Если бы у нас было больше пленки, мы бы немного задержались, чтобы сфотографировать некоторые рельефы, но пленка кончилась, а о зарисовках нечего было и думать.

И снова мне предстоит коснуться обстоятельств, которые я предпочел бы вовсе замолчать или обрисовать намеком. Однако я должен раскрыть все до конца, дабы читатели поняли, отчего я призываю поставить крест на дальнейших исследованиях Антарктики. Мы уже проложили себе дорогу к месту, где, согласно расчетам, должен был находиться вход в туннель, для чего нам пришлось по мостику на уровне второго этажа перейти прямо на вершину сходящихся под углом стен и спуститься в коридор, особенно богато украшенный излишне затейливой поздней скульптурой (видимо, ритуального назначения), и тут, приблизительно в половине девятого вечера, Данфорт, благодаря своему обостренному по молодости лет обонянию, впервые учуял что-то необычное. Будь с нами собака, она бы, вероятно, предупредила нас еще раньше. Сперва мы не могли понять, что такое сделалось с воздухом, прежде чистым и свежим, но вскоре вспомнили нечто вполне определенное. Попытаюсь объясниться без обиняков. Нам в ноздри проник запах — едва-едва слышный, но, несомненно, схожий с тем, от которого нас тошнило, когда мы раскапывали нелепую гробницу монстра, которого анатомировал бедняга Лейк.

Разумеется, тогда мы не понимали этого так ясно, как сейчас. Объяснений напрашивалось несколько, и мы, застыв в нерешительности, стали шепотом совещаться. Самое главное, мы вознамерились не отступать, поскольку зашли уже слишком далеко и остановить нас могла только какая-нибудь очевидная опасность. Как бы то ни было, возникшие у нас подозрения были чересчур дикими, чтобы в них поверить. В нормальном мире такого не случается. Чисто инстинктивно мы притушили свой единственный фонарь, перестали обращать внимание на мрачные упадочные скульптуры, грозно глядевшие со стен, и на цыпочках, крадучись, двинулись дальше по замусоренному полу и кучам обломков.

Не только обоняние, но и зрение оказалось у Данфорта лучше моего: когда мы миновали в цокольном этаже немало арочных проходов, ведущих в другие комнаты и коридоры, а теперь наполовину заваленных обломками, он первый заметил, что завалы выглядят как-то не так. После многих тысяч лет запустения картина должна была образоваться несколько иная. Осторожно добавив света, мы обнаружили, что через обломки проложено подобие тропы, причем недавно. В этой разнородной куче было трудно различить следы, но там, где поверхность была ровнее, сохранились полосы, словно кто-то волок по полу тяжелые предметы. Однажды нам даже почудились следы полозьев, отчего мы снова застыли на месте.

Во время этой остановки мы — на сей раз оба одновременно — уловили другой запах. Странно, однако он испугал нас и больше, и меньше, чем первый. По сути он был не так страшен, но в подобном месте… при подобных обстоятельствах… разве что, конечно, Гедни… Пахло не чем иным, как бензином — самым что ни на есть обыкновенным бензином.

Наше дальнейшее поведение я предлагаю объяснить психологам. Мы понимали, что в этот сумрачный тайник былых эпох проникло нечто жуткое, проник виновник кровавого разгрома в лагере, и он таится — либо побывал совсем недавно — там, куда мы направлялись. Не знаю, что толкнуло нас вперед: отчаянное любопытство, страх, самогипноз, слабая надежда помочь Гедни. Данфорт шепотом напомнил о следе, который он заметил якобы в проулке надледного города, и о слабых свистящих звуках — они походили, конечно, на свист ветра в горных пещерах, но могли означать и что-то очень важное, ведь Лейк сообщал в отчете о вскрытии, что слышал подобные звуки и они доносились вроде бы из неведомых глубин земли. Я, в свою очередь, шепотом напомнил ему о том, в каком виде мы застали лагерь и чего там не обнаружили, и предположил: быть может, единственный выживший сотрудник Лейка, впав в безумие, совершил немыслимое — преодолел чудовищный горный хребет и спустился в лабиринты загадочного каменного города.

Но ни один из нас так и не придумал никакого по-настоящему убедительного объяснения даже для себя самого, не говоря уже о том, чтобы убедить партнера. Остановившись, мы затушили фонарь и обнаружили, что тьма вокруг не была беспросветной: ее рассеивал слабенький дневной свет, сочившийся сверху. Впоследствии по ходу движения мы включали фонарь лишь время от времени, чтобы сориентироваться. Из головы не выходили следы среди обломков, а запах бензина меж тем становился сильнее. Руины попадались все чаще и все больше мешали проходу; скоро мы убедились, что дальше пути не будет. Оправдывались наши пессимистические предположения относительно трещины, замеченной с самолета. Разыскивая туннель, мы забрели в тупик: нам было не пробраться даже в цокольный этаж, откуда начинался ход.

Осматривая во вспышках фонаря резные стены заблокированного коридора, мы нашли несколько дверных проемов, как обрушенных, так и относительно целых; из одного явственно тянуло бензином, теперь уже полностью заглушавшим другой запах. Присмотревшись, мы установили, что совсем недавно кто-то наспех расчистил вход. Какие бы ужасы там ни таились, ничто не препятствовало нам туда заглянуть. Думаю, нет ничего удивительного в том, что, прежде чем сделать первый шаг, мы выдержали немалую паузу.

И однако, когда мы осмелились ступить под темную арку, у нас отлегло от сердца. В отделанном скульптурой подобии склепа (правильной кубической формы, со сторонами в двадцать футов) не видно было никаких посторонних предметов, одни мелкие обломки. Инстинктивно мы стали разыскивать взглядом еще одну дверь, но не нашли. И тут же остроглазый Данфорт разглядел, что в одном углу кто-то сдвинул обломки с места, и мы включили фонари и направили их туда. В том, что мы там увидели, не было ничего из ряда вон выходящего, и тем не менее, будь моя воля, я сделал бы в рассказе купюру, ибо это зрелище наводило на страшные догадки. Суть не в самих предметах, а в том, как они тут оказались. Это были разные мелочи; они валялись на небрежно разровненной куче обломков, рядом с которой кто-то пролил изрядное количество бензина. Сделал он это недавно: в сильно разреженном воздухе плато все еще стоял резкий запах. Иными словами, мы наткнулись на место привала; наши предшественники, устроившие его, тоже убедились, что вход в туннель перекрыт, и повернули обратно.

Скажу кратко: все разбросанные предметы в том или ином виде попали сюда из лагеря Лейка. Здесь были жестянки, вскрытые таким же нелепым и замысловатым способом, что и в разграбленном лагере; большое количество горелых спичек; три иллюстрированных книги с непонятными пятнами; пустая чернильница и картонная упаковка с рисунком и текстом; сломанная авторучка; непонятные обрезки меха и палаточного брезента; использованная электрическая батарея с руководством к ней; рекламный проспект к нашему обогревателю и несколько смятых бумажек. От одного этого душа у нас ушла в пятки, но самое худшее случилось, когда мы разгладили бумажки и стали их рассматривать. Мы уже видели в лагере испещренные пятнами клочки бумаги и могли бы отнестись к новой находке спокойней, если бы не окружение — доисторическое подполье города кошмаров.

Потеряв рассудок, Гедни мог сымитировать группы точек на зеленоватых стеатитах, — и это объяснило бы, откуда взялись дикие могильные холмики в форме пятиконечной звезды; он также мог набросать более или менее примитивные схемки, на которых были обозначены ближайшие городские строения и нанесен путь к звездчатой громаде, где мы находились, и туннелю в ней, — путь, в отличие от нашего, начинавшийся с какой-то круглой структуры (мы узнали в ней большую цилиндрическую башню с рельефов, при взгляде из окна самолета представшую нам как обширный круглый провал). Повторяю: Гедни мог бы нарисовать такие схемы — ведь те, что мы держали в руках, как и наша собственная карта, основывались, очевидно, на поздних настенных рельефах из подледного лабиринта, хотя и не обязательно тех самых, которыми воспользовались мы. Но чего никак не мог сделать человек, не имеющий ни малейшего отношения к искусству, так это выполнить наброски в особой четкой и уверенной манере, которая при всей небрежности рисунка решительно превосходила свои образцы — позднейшую упадочную резьбу; в манере, присущей исключительно самим Старцам и относящейся к эпохе расцвета их ныне мертвого города.

Иные из читателей, разумеется, назовут нас с Данфортом безумцами из-за того, что мы тотчас же не ударились в бегство; ведь выводы, при всей их дикости, напрашивались сами, а какие — любой, кто ознакомился с моим рассказом, поймет без труда. Возможно, мы и были безумцами: разве я не говорил об этих чудовищных пиках как о Хребтах Безумия? Но, думаю, мы такие не одни: любители природы, которые, вооружившись биноклем или фотоаппаратом, преследуют в джунглях Африки смертельно опасных животных, не многим от нас отличаются. В нас, полупарализованных страхом, разгорелось любопытство, и в конце концов оно восторжествовало.

Конечно, мы не собирались встречаться с тем — или теми, — кто здесь побывал, но нам казалось, что они уже не вернутся. Наверное, рассуждали мы, они уже нашли соседний вход в подземные глубины и спустились туда, где в последнем, не виданном ими прибежище могли сохраниться темные остатки прошлого. А если этот вход тоже завален, они отправятся на север искать следующий. Мы помнили: они способны обходиться минимумом света.

Возвращаясь в мыслях назад, я с трудом вспоминаю, что за чувства пришли на смену прежним, какие новые устремления заставили нас, сгорая от любопытства, ждать дальнейших событий. Мы безусловно не желали столкнуться лицом к лицу с тем, чего так опасались, но — допускаю — могли подспудно надеяться, что сумеем спрятаться и понаблюдаем за ними из укрытия. Вероятно, мы по-прежнему думали проникнуть в подземелье, хотя путь туда лежал теперь через большую круглую площадку, обозначенную на мятых бумажках, которые мы нашли. Мы сразу узнали в ней чудовищную цилиндрическую башню с самых ранних рельефов, теперь, с самолета, выглядевшую как гигантская круглая дыра. Даже в набросанных наскоро схемах она была изображена особо выразительно, и мы подумали, что в ее подледных этажах скрыто, быть может, что-то очень важное. Что, если там мы встретим чудеса архитектуры, каких не видели прежде? Судя по рельефам, башня была невероятно старой и относилась к первым постройкам в этом городе. Если там сохранились настенные изображения, из них можно будет извлечь много ценных сведений. Более того, башня могла удобно сообщаться с верхним, надледным миром — путем более коротким, чем тот, что мы так тщательно помечали бумажными клочками. Не этим ли путем проникли сюда и те, другие?

Как бы то ни было, мы изучили пугающие наброски, которые во многом совпадали с нашими собственными, и двинулись по указанному там курсу к круглой площадке — наши предшественники, вероятно, прошли этим путем дважды. Там открывался следующий ближайший ход в подземелье. Не стану рассказывать о том, как мы шли, оставляя за собой экономный бумажный след: до тупика мы добирались точно таким же образом. Единственное отличие состояло в том, что новый путь пролегал ниже, спускаясь иной раз в полуподвальные коридоры. Там и сям мы замечали у себя под ногами подозрительные следы на скопищах мусора и обломков, а удалившись от бензиновой вони, стали ощущать временами другой запах, едва заметный, но достаточно стойкий. Когда мы свернули в сторону со своего предыдущего пути, мы начали кое-где обшаривать стены лучом фонаря и всюду встречали неизменную скульптуру — главный, судя по всему, вид искусства у Старцев.

Приблизительно в половине десятого, следуя сводчатым коридором (потолок его все время снижался, а на полу, расположенном как будто ниже уровня земли, встречалось все больше льда), мы завидели впереди дневной свет и выключили фонарь. Мы предположили, что круглая площадка уже недалеко и скоро мы выйдем на поверхность. Коридор заканчивался удивительно низкой для мегалитического сооружения аркой, за которой нам открылась площадка в форме правильного круга, диаметром в добрых 200 футов, усеянная обломками и окруженная множеством таких, как наш, но только заблокированных арочных ходов. По стенам — всюду, где они оставались на виду, — вилась спиралью громадная рельефная лента; на открытом воздухе она сильно пострадала от времени и непогоды, и все же мы разглядели, что подобных шедевров не встречали еще ни разу. Засыпанный обломками пол состоял изо льда, и можно было предположить, что настоящее дно расположено много ниже.

Но прежде всего обращал на себя внимание исполинский каменный пандус, который вился по стене цилиндра не снаружи, как пандусы древневавилонских башен-зиккуратов, а внутри. Арок он не заслонял, круто уходя от них в центр круга. Только скорость полета и большое расстояние помешали нам отличить пандус от внутренней стены башни, а то бы мы не искали другого спуска в подледный уровень. Пейбоди, наверное, мог бы сказать, благодаря каким инженерным ухищрениям эта конструкция сохраняла устойчивость, нам же с Данфоргом оставалось только смотреть и восхищаться. Тут и там виднелись мощные каменные кронштейны и столбы, и все же как они удерживают это гигантское сооружение, было загадкой. Пандус превосходно сохранился — он доходил до нынешнего верха башни, и это было тем более поразительно, что стоял он на открытом воздухе. Под его защитой уцелели отчасти и причудливые, смущающие ум рельефы на стене.

Шагнув на погруженное в жутковатую полутень дно гигантского цилиндра (это сооружение простояло пятьдесят миллионов лет, то есть было самым старым из всех когда-либо нами виденных), мы скользнули взглядом по стене с пандусом — она поднималась на головокружительную высоту не менее шестидесяти футов. Помня данные воздушной разведки, мы прикинули, что с внешней стороны здания толщина ледяного покрова должна составлять около сорока футов. Зияющая дыра, которую мы видели с самолета, находилась на вершине каменного, изрядно осыпавшегося возвышения высотой в двадцать футов; три четверти его окружности находилось под защитой изогнутых соседних стен, превосходивших его по высоте. Если верить рельефам, башня стояла первоначально в центре гигантской круглой площади; высота ее составляла 500 или 600 футов, ближе к вершине шел ряд горизонтальных дисков, а по верхней кромке были натыканы игольчатые шпили. Похоже, стена рушилась больше наружу, чем внутрь, — тем лучше, иначе камни разбили бы пандус и завалили внутреннее пространство. Пандус и так сильно осыпался, и арки, видимо, завалило полностью, но недавно ходы как будто немного расчистили.

Нам хватило мгновения, чтобы понять: именно этим путем спускались те, другие, и нам при возвращении будет разумнее не идти по своему длинному бумажному следу, а тоже воспользоваться пандусом. Башня находилась не дальше от предгорий и нашего самолета, чем ступенчатое строение, через которое мы вошли, и последующую подледную разведку лучше всего будет начинать с этого самого места. Странно, что после всех наших находок и догадок мы все еще думали о повторных вылазках в эти места. Мы начали осторожно пробираться по грудам камней и тут увидели такое, что забыли обо всем на свете.

В ранее скрытом от нас углу пандуса, там, где он отходил от стены, стояли трое саней с аккуратно сложенной поклажей. Это были те самые сани, пропавшие из лагеря Лейка; они были изрядно расшатаны, так как пережили немало передряг: их долго волокли по голым камням и грудам обломков, а в самых сложных участках поднимали и несли. Груз, рационально упакованный и стянутый ремнями, состоял из вещей хорошо знакомых: бензиновой печки, канистр, футляров с инструментами, консервных банок, брезентовых тюков — в одних явно были книги, в других неизвестно что; словом, это были вещи из лагеря Лейка. После предыдущей находки не скажу, что это стало для нас таким уж сюрпризом. Настоящее потрясение мы пережили чуть погодя, когда развернули один из тюков, показавшийся нам подозрительным. Похоже, не один Лейк занимался сбором биологических образцов: перед нами лежали два таких образца, сильно замороженные и в превосходном состоянии — раны на шеях залеплены пластырем, от возможных новых повреждений защищает тщательная упаковка. Это были тела юного Гедни и пропавшей собаки.

X

Едва ли не сразу после столь печальной находки думать о северном туннеле и спуске в подземелье? Многие, наверное, обвинят нас в бездушии и назовут безумцами; но скажу, что ничего такого не пришло бы нам в голову, если бы не одно обстоятельство, круто изменившее ход наших мыслей. Снова прикрыв беднягу Гедни брезентом, мы застыли на месте, неспособные вымолвить ни слова, но тут в наше сознание проникли какие-то звуки. В последний раз мы слышали только вой ветра в заоблачных высотах, и было это до спуска в подледный лабиринт. Это были звуки хорошо знакомые и привычные, но в затерянном мире смерти настолько неуместные, что пугали больше, чем какие-нибудь дикие, невероятные шумы, — ведь они полностью переворачивали наше представление о космической гармонии.

С окружавшим нас немыслимо древним, неживым миром гармонировали бы иные, адские тоны — хотя бы нечто вроде музыкального посвистывания, которое мы, помня отчет Лейка о вскрытии, связывали с теми, другими; после того, что мы застали в лагере, стоило только завыть ветру, как мы настораживались в ожидании этого свиста. Какие звуки уместны на кладбище, где покоятся иные эпохи? Голос этих эпох. Но шум, что мы слышали сейчас, опрокидывал самые глубинные наши представления, которые никто никогда не оспаривал: убежденность в том, что глубины Антарктики — это пустыня, столь же чуждая нормальному человеческому существованию, как безжизненный диск Луны. Нет, нам слышался не свист баснословного чудовища — чудовища поразительно жизнестойкого, осквернявшего Землю на заре ее существования, а теперь разбуженного от векового сна полярным солнцем. Прозвучавшие голоса были до смешного обыденны, к ним мы привыкли и в море у Земли Виктории, и в лагере в проливе Мак-Мердо, здесь же восприняли их как нечто немыслимое и содрогнулись. Короче говоря, это были хриплые крики пингвинов.

Приглушенные звуки доносились из подледных пространств напротив коридора, по которому мы вышли наружу, — где-то там должен был находиться второй туннель, ведущий в гигантское подземелье. Водные птицы, обитающие в области, где уже не одну эпоху все погружено в мертвый сон? Этому могло быть только одно объяснение, но сначала нужно было убедиться, что мы не ослышались. Крики повторились, причем временами по нескольку сразу. Пойдя на звук, мы углубились под арку, где проход был расчищен от камней. Мы снова помечали себе путь бумагой — поеживаясь от отвращения, мы пополнили ее запас из тюка на санях.

Там, где ледяная поверхность сменилась россыпью детрита, было ясно видно, что по ней что-то волокли, а однажды Данфорту попался и четкий отпечаток — чего именно, пояснять излишне. Пингвиньи крики влекли нас как раз туда, где, согласно карте и компасу, располагался вход в северный туннель; на уровне земли и в цокольных этажах мостиков уже не было, и проход, к нашей радости, оказался свободен. Если верить карте, отверстие туннеля нужно было искать в цоколе большого строения пирамидальной формы, которое мы вроде бы видели с самолета и отметили как удивительно хорошо сохранившееся. Как обычно, наш фонарь высвечивал по дороге обильные резные украшения стен, но мы не останавливались, чтобы их разглядеть.

Внезапно впереди возникло что-то большое и белое, и мы включили второй фонарь. Сам поражаюсь тому, как, увлекшись поиском, мы забыли о своих прежних страхах. Те, другие, оставили свои запасы на круглой площадке и после разведки на берегу или в водной глубине вполне могли за ними вернуться, но мы вели себя так беспечно, словно их не существовало. Белый, неуклюже ковылявший зверь достигал в высоту шести футов, но мы ни на миг не усомнились, что к тем, другим, он не принадлежит. Те были больше и темнее и, судя по скульптурным изображениям, передвигались по суше проворно и уверенно, хотя ноги этим морским существам заменяли щупальца. И все же не скажу, что мы совсем не испугались. На миг нас охватил первобытный ужас, едва ли не сильнее прежних — рассудочных — страхов перед теми, другими. И тут же у нас отлегло от сердца: белая тень шагнула бочком в ответвление коридора по левую руку, откуда доносился призывный рокот двух таких же белых теней. Это был всего лишь пингвин, хотя и неизвестного вида, крупнее даже королевских пингвинов, причем жуткий — альбинос и практически слепой.

Когда мы последовали за птицей в боковой коридор и направили на безразличную к нам троицу свет обоих фонарей, нам стало ясно, что все они безглазые альбиносы и принадлежат к неизвестному гигантскому виду. По размерам они напомнили нам архаических пингвинов с рельефов Старцев, и скоро мы пришли к заключению, что нынешние птицы — их потомки. Очевидно, они выжили потому, что отступили в теплые недра земли; там, в вечной темноте, они утратили пигментацию и зрение, от глаз остались одни бесполезные щелки. Не приходилось сомневаться в том, что это насельники того самого обширного подземелья, которое мы разыскивали; оно было теплым и обитаемым — когда мы это осознали, у нас в головах зароились самые необычные, волнующие фантазии.

Мы не могли понять, что заставило этих трех птиц удалиться от своего привычного обиталища. Если они совершали сезонные миграции, то явно не в этот большой заброшенный город, где царила мертвая тишина; в то же время к нам пингвины проявили полное безразличие, значит, и те, другие, едва ли могли их спугнуть с места. А если те, другие, напали на птиц, чтобы пополнить свои запасы мяса? Нам не верилось, что пингвины так же, как собаки, ненавидели резкий запах Старцев: все-таки их предки, видимо, прекрасно со Старцами уживались и эта мирная связь не прерывалась, пока последние обитали в подземелье. Досадуя, что невозможно сфотографировать этих аномальных представителей животного мира (прежний научный интерес вспыхнул в нас с новой силой), мы предоставили им горланить в свое удовольствие, а сами направились к подземной пучине, благо теперь сделалось ясно, что путь туда обозначен пингвиньими следами.

Через короткое время мы попали в длинный низкий коридор без дверей и без привычной скульптуры, который круто уходил вниз, и поняли наконец, что вход в туннель уже близок. Мы миновали еще двоих пингвинов и слышали поблизости крики других. Тут коридор кончился, и у нас захватило дух: впереди простиралось открытое пространство, внутренность полусферы, расположенной, очевидно, много ниже уровня земли; диаметр ее составлял не меньше ста футов, высота — пятьдесят. Со всех сторон полусферу прорезывали низенькие арки, и лишь в одном месте зиял, нарушая симметрию, черный сводчатый проем высотой почти пятнадцать футов. Это и был вход в бездонное подземелье.

В этой гигантской полусфере, под ее изогнутым потолком, испещренным поздней, но выразительной резьбой и похожим на небесный свод, бродили трое пингвинов; они были здесь чужаками, но это их не смущало. Черный туннель круто уходил вниз, в бесконечную даль; по краям вход был украшен гротескной резьбой. Нам показалось, что из загадочной жерловины тянуло теплым воздухом и даже просачивался пар, и мы задумались о том, что за живность, кроме пингвинов, могла таиться в бескрайних подземных пределах, в непрерывной сети ходов, пронизавших землю под исполинской горной цепью. И еще нам вспомнились курящиеся, как предполагал бедняга Лейк, вершины и странная дымка, которую мы сами замечали в местах, где к склонам лепились выступы-бастионы: могло быть так, что это выходил извилистыми ходами на поверхность пар из неведомых областей земной коры.

Размер туннеля, по крайней мере вначале, составлял пятнадцать футов в ширину и высоту; стены, пол и сводчатый потолок состояли из обычной мегалитической кладки. На стенах изредка встречались традиционные картуши в позднем упадочном стиле; все конструкции и резьба на удивление хорошо сохранились. Пол был чистый, только слегка посыпанный детритом, на котором читались следы пингвинов, ведущие наружу, и следы тех, других, ведущие внутрь. По мере продвижения температура воздуха росла, вскоре нам пришлось расстегнуть свои теплые куртки. Мы гадали, нет ли внизу следов вулканической деятельности и какова там температура воды. Через несколько шагов кладку сменила сплошная скальная порода, при тех же размерах и правильной форме туннеля. Временами наклон становился таким крутым, что в полу было выбито подобие ступеней. Несколько раз нам попадались небольшие боковые коридоры, не обозначенные на наших схемах; спутать их с главным туннелем и заблудиться нам не грозило, зато можно было укрыться в них от нежелательных встречных, если они будут возвращаться из подземелья. Их невыразимый словами запах слышался очень ясно. Несомненно, при таких обстоятельствах спуск в туннель был чистейшим безумием, но есть люди, в которых тяга к неизведанному неодолима; без этой тяги не состоялась бы и наша экспедиция в загадочную полярную пустыню. По пути мы встречали новых пингвинов, прикидывали, сколько нам еще идти. Судя по резным изображениям, крутой спуск должен был продолжаться примерно милю, но опыт показывал, что на их масштаб не всегда стоит полагаться.

После четверти мили пути запах превратился в вонь, и мы стали тщательно примечать все боковые проемы. Пара, как на входе, мы здесь не различали: несомненно, потому, что не было температурного контраста. Воздух становился все теплее, и мы не слишком удивились, набредя на небрежно брошенную кучу вещей, очень нам знакомых. Это были меха и палаточная ткань из лагеря Лейка, порезанные на причудливые куски, но мы возле них не задержались. Чуть далее нам все чаще стали попадаться боковые галереи, причем более широкие, чем раньше, и мы поняли, что достигли разветвленной сети ходов под высокими предгорьями. К прежнему, безымянному запаху примешался другой, не менее мерзкий; чему его приписать, мы не знали, но подумали о гниющей органике и неизвестных подземных грибах. Совершенно неожиданно туннель раздался в ширину и высоту, и мы ступили в природную, по всей видимости, пещеру эллиптической формы, которой не было на резных рисунках; продольный размер ее составлял 75 футов, поперечный — 50; в гигантских ходах, открывавшихся тут и там, стоял загадочный мрак.

На первый взгляд ничто не указывало на искусственное происхождение пещеры, но, включив оба фонаря, мы определили, что она состояла из нескольких природных каверн, стенки между которыми были специально разрушены. Стены были шершавые, высокий свод зарос сталактитами, однако цельный каменный пол был выровнен и неестественно чист: ни детрита, ни обломков, ни даже пыли. То же можно было сказать о полах всех крупных боковых галерей — главный туннель, по которому мы шли, составлял единственное исключение. Мы тщетно ломали себе голову над этой странностью. Новый запах сделался таким зловонным, что прежний почти не чувствовался. Все это место, с его гладкими, чуть ли не глянцевыми полами, пугало и настораживало больше, чем все виденное ранее.

Больших пещер вокруг виднелось множество, но с выбором пути ошибиться было невозможно: ход напротив нас отличался правильной формой и был гуще усеян пингвиньим пометом. Тем не менее мы решили, что при первых же сложностях вновь начнем помечать путь бумагой, ведь пыли не было и следов не оставалось. Двинувшись вперед, мы обшарили лучом фонаря стены… и замерли на месте: резьба здесь резко отличалась от той, что осталась позади. Мы понимали, конечно, что туннель строился в период значительного упадка искусства, и арабески в его начале ясно об этом свидетельствовали. Но тут, в глубине туннеля, нас поразила внезапная и необъяснимая деградация рельефов — как по характеру рисунков, так и по их качеству. Снижение уровня мастерства наблюдалось и раньше, но ничто не указывало на то, что оно достигнет таких бедственных масштабов.

Новая скульптура была грубой и примитивной, тонкая деталировка полностью отсутствовала. Ленты рельефа, более глубокие, чем обычно, располагались примерно так же, как редкие картуши в начале туннеля, но выступающие части резьбы были утоплены относительно поверхности стены. Данфорт предположил, что это резьба по резьбе, — прежний рисунок, как в палимпсесте, был стерт и нанесен новый. Он представлял собой всего лишь грубый орнамент из спиралей и ломаных линий, приблизительно повторявших традиционный геометрический мотив Старцев — пятиконечную звезду, однако я бы назвал это не традицией, а пародией. Нас неотступно преследовала мысль, что дело не только в технике: нечто едва заметное, но глубоко чужеродное проникло, казалось, в саму эстетику рельефов. Данфорт предположил, что потому-то поздние скульпторы и взяли на себя немалый труд по переработке рельефов, что эстетическое чувство к тому времени полностью выродилось. Их работа и походила на искусство Старцев, и решительно от него отличалась; глядя на нее, я постоянно вспоминал такие примеры смешения стилей, как лишенные изящества скульптуры Пальмиры, выполненные в римской манере. Те, другие, тоже обратили внимание на этот резной поясок: на полу под одним очень характерным рисунком валялась использованная батарейка.

Но нам нельзя было терять время, и после беглого осмотра мы продолжили путь, хотя порой высвечивали попутные рельефы, чтобы не пропустить какие-нибудь новые тенденции. Но ничего такого не попадалось, а резьбы становилось все меньше, потому что множились проемы, ведущие в боковые туннели с такими же гладкими полами. Теперь мы не так часто видели и слышали пингвинов, хотя нам чудился иной раз их отдаленный хор, доносившийся из каких-то неведомых глубин. Новый необъяснимый запах сделался удушливым, тогда как прежний, безымянный, различался едва-едва. Из туннеля вновь повалили клубы пара, что говорило о перепаде температур и о близости скалистых берегов глубинных вод, никогда не видевших солнца. И тут, совершенно неожиданно, впереди на гладком полу что-то показалось, и это не были пингвины. Убедившись, что предметы, загораживающие проход, неподвижны, мы включили второй фонарь.

XI

И снова я дошел до эпизода, излагать который язык отказывается. Я должен был бы уже привыкнуть и загрубеть, однако иные переживания оставляют в душе глубокие, неисцелимые шрамы — стоит коснуться чувствительного места, и в памяти всплывает былой ужас. Как я уже сказал, впереди на гладком полу что-то завиднелось, и, могу добавить, странная вонь ударила нам в ноздри с удвоенной силой, на сей раз явственно смешанная с прежней, безымянной вонью тех, других, что нам предшествовали. Второй фонарь помог нам с уверенностью опознать тела в проходе, и мы осмелились к ним приблизиться, но только после того, как убедились на расстоянии, что они причинят нам не больше вреда, чем шесть подобных им тел, выкопанных из звездчатых могил в лагере бедняги Лейка.

Они были покалечены не меньше, чем те, что покоились под холмиками, однако, заметив вокруг лужицы темно-зеленой вязкой жидкости, мы поняли, что с ними это произошло в не столь давние времена. Их было всего лишь четверо, тогда как из бюллетеней Лейка мы поняли, что в группу, которая нам предшествовала, должно было входить восемь особей. Меньше всего мы ожидали обнаружить их в таком состоянии и теперь задавали себе вопрос, что за чудовищная схватка произошла здесь, в потемках.

Если напасть на стаю пингвинов, они способны нанести клювами жестокие раны; между тем из подземелья уже отчетливо доносились голоса целой колонии. Может, те, другие, потревожили птиц и пали жертвой их ярости? Приблизившись, мы поняли, что этого быть не могло: пингвиньи клювы не в состоянии так растерзать твердые ткани, которые с трудом поддавались скальпелю Лейка. Кроме того, как мы убедились, нрав у пингвинов был исключительно мирный.

Выходит, те, другие, схватились между собой, и четверо отсутствующих убили остальных? Тогда где они сейчас? Что, если они близко и представляют для нас непосредственную опасность? Медленно и боязливо продвигаясь вперед, мы не без тревоги заглядывали во все боковые проходы с гладкими полами. Что бы за столкновение тут ни произошло, оно, наверное, спугнуло птиц, и те отправились в непривычные блуждания. Встревожилась, видно, вся колония, крики которой слабо слышались из неведомых глубин: не было никаких признаков того, что они постоянно обитали здесь, в туннеле. Вероятно, размышляли мы, произошла чудовищная погоня: слабейшие надеялись добраться до припрятанных саней, но преследователи их настигли. Мы рисовали себе демоническую битву безымянных чудищ: они выныривали из черной бездны, а впереди неслись с криками стаи обезумевших пингвинов.

Повторяю: мы приближались к распростертым, изуродованным телам медленно и нехотя. О, если бы мы не подходили к ним совсем, а во весь опор кинулись бы прочь из проклятого туннеля с его масляно-гладкими полами, с уродливой, подражательной, а скорее издевательской резьбой на стенах — бежали бы прочь и не увидели того, что нам пришлось увидеть, не обрели мучительных воспоминаний, которые на всю оставшуюся жизнь лишили нас покоя!

При свете двух фонарей, направленных на распростертые тела, мы скоро рассмотрели, чего им в первую очередь не хватает. Они были по-разному смяты, раздавлены, скручены, изломаны, но одно у них было общее — отсутствие головы. Кто-то отделил их пятиконечные звездчатые головы от туловищ, притом не отрубил, а оторвал — словно бы огромным сосущим ртом. Вонючая темно-зеленая кровь растеклась большой лужей, но ее запах перебивало другое, более едкое, более необычное зловоние — здесь оно чувствовалось сильнее, чем где бы то ни было. И только приблизившись вплотную к останкам Старцев, мы проследили источник необъяснимого нового запаха, и в тот же миг Данфорт вспомнил некоторые выразительные рельефы Старцев (пермского периода, то есть давностью в 150 миллионов лет) и издал отчаянный крик, который истерическим эхом прокатился по сводам и древним стенам, испещренным зловещими, варварскими резными фигурами.

Я и сам едва удержался от вопля: я тоже останавливался у этих ранних рельефов и с содроганием в душе восхищался мастерством безымянного скульптора, сумевшего изобразить в камне омерзительную пленку слизи на безголовых телах Старцев: это были сцены времен великого восстания шогготов, и именно таким образом, засасывая в себя головы, эти жуткие твари убивали своих жертв. Пусть эти скульптуры повествовали о событиях седой древности, автор их совершил кощунство: шогготы и их деяния не предназначены для глаз цивилизованных существ и никому не дано право сохранять их облик средствами искусства. Безумный автор «Некрономикона» нервно пытался уверить, что земля ничего подобного не порождала, что такие твари существовали только в наркотических снах. Аморфная протоплазма, способная воспроизводить в себе любые формы, органы, процессы; вязкая масса из слипшихся, пузырящихся клеток; гуттаперчевые сфероиды размером в полтора десятка футов, чрезвычайно мягкие и пластичные; рабы, управляемые внушением, строители городов; их растущие век от века злоба, ум, способность жить на суше, способность подражать… Боже милосердный! Что за безумие подвигло этих нечестивых Старцев пользоваться трудом подобных тварей да еще изображать их на рельефах?

Мы с Данфортом глядели на черную слизь, облепившую безголовые тела, такую свежую, глянцевую, радужную, испускающую тошнотворный непонятный запах, какой способен себе представить лишь человек с больным воображением; видели точки этой слизи на безобразно изуродованных стенах, где они, собранные в группы, посверкивали при свете фонаря, — и нам становилось понятно, что такое космический ужас во всей его глубине. Мы боялись не отсутствующей четверки: сомневаться не приходилось, с их стороны нам больше ничто не грозило. Бедолаги! В конце концов, они были по-своему не так плохи. Они были как люди, только принадлежали к другим векам и к другой расе. Природа сыграла с ними адскую шутку — то же произойдет и с людьми, если безумие, бессердечие или жестокость побудят их потревожить охваченную зловещим сном полярную пустыню. Возвращение звездоголовых домой обернулось трагедией.

Их даже нельзя было назвать злобными тварями, ибо что такого они сделали? Пробудиться незнамо в какой век, вокруг холод, набрасываются с бешеным лаем какие-то четвероногие, нужно против них обороняться, а тут еще белые обезьяны, такие же бешеные, закутанные во что-то непонятное и с непонятными орудиями… бедный Лейк, бедный Гедни… и бедные Старцы! Естествоиспытатели по своей сути — что они сделали такого, чего не сделали бы мы на их месте? Какой ум и какое упорство! Какая стойкость перед лицом невероятного — не так ли вели себя их сородичи и предки, когда сталкивались с чем-то подобным! Как их ни назови — лучистыми, растениями, монстрами, пришельцами со звезд, — в первую очередь они были разумными существами!

Они преодолели снежные пики, где некогда молились в храмах, где прогуливались под древовидными папоротниками. Увидели, что город их мертв и проклят; как и мы, прочли на стенах историю его последних дней. В мифических, объятых мраком подземельях, которых никогда не видели, пытались найти выживших собратьев — и что же нашли? Эти мысли пронеслись одновременно в наших головах, пока мы переводили взгляд с безголовых, испачканных слизью трупов на отвратительные рельефы-палимпсесты и дьявольские рисунки из точек, выписанные той же слизью. И нам стало ясно, кто выжил и справил свой триумф в циклопическом подводном городе, под покровом вечной ночи и в окружении пингвиньих стай; кому принадлежит та бездна, откуда сейчас, словно откликаясь на истерический выкрик Данфорта, потянулись завитки зловещего бледного тумана.

Поняв, что означают чудовищная слизь и безголовые тела, мы онемели и приросли к месту; о том, что мысли наши в те минуты совпадали, мы узнали много позднее, обсуждая случившееся. Нас парализовало секунд на десять — пятнадцать, однако нам казалось, что прошли века. Мерзкий бледный туман полз, извиваясь, все дальше; можно было подумать, его теснит какая-то движущаяся масса. Потом раздался звук, опрокинувший многие наши недавние умозаключения, и мы, как расколдованные, ринулись во весь опор мимо галдящих, сбитых с толку пингвинов обратно в город. Стрелой пронесшись по подледным мегалитическим коридорам, мы выбежали на круглую площадку и по спиральному пандусу взлетели наверх, навстречу свежему воздуху и дневному свету.

Как я сказал, новый звук опрокинул многие наши умозаключения — помня о вскрытии, которое провел бедняга Лейк, мы считали подобные звуки голосами звездоголовых, а нам ведь только что казалось, будто все они погибли. Позднее Данфорт рассказал, что в точности те же звуки, но едва-едва различимые, он уловил, когда мы еще не спускались под лед, в проулке за углом. И еще они очень напоминали свист ветра в просторных горных пещерах — его слышали мы оба. Рискуя, что мои слова примут за ребячество, добавлю еще кое-что, хотя бы ради того, чтобы показать, насколько совпадали наши с Данфортом мысли. Разумеется, на них нас натолкнул общий круг чтения, однако Данфорт приплел еще что-то относительно неизвестных, запретных источников, которыми мог пользоваться Эдгар По сто лет назад, когда писал «Артура Гордона Пима». Читатели вспомнят, что в этой фантастической повести упоминалось слово, отсутствующее в человеческом языке, но грозное и необычайно важное. Оно было связано с Антарктикой и слышалось в неумолчном крике гигантских призрачно-белых птиц, живущих в самом сердце этого недоброго континента: «Текели-ли! Текели-ли!» И, признаюсь, именно это сочетание звуков различили мы оба, когда внезапно за надвигающимся белым туманом раздался тот самый, широкодиапазонный музыкальный свист.

Прислушиваться долее мы не стали, а бросились наутек, хотя нам было известно, насколько проворны Старцы: если кто-то из них выжил в бойне и с криком пустился в погоню, нам от него не уйти. Тем не менее мы смутно надеялись, что нас могут пощадить хотя бы из научного интереса, сумей мы продемонстрировать свою безобидность и мирные намерения. В конце концов, что за корысть Старцу нас убивать, если ему нечего бояться. О том, чтобы спрятаться, сейчас нельзя было и думать; мы на бегу посветили фонарем назад и обнаружили, что туман редеет. Неужели мы увидим наконец живой и полноценный экземпляр тех, других? И снова прозвучал загадочный напев: «Текели-ли! Текели-ли!»

Заметив, что преследователь за нами не поспевает, мы подумали, не ранен ли он. И все же мы не могли рисковать, ведь было очевидно, что он, скорее всего, ни от кого не убегает, а, напротив, гонится за нами, потому что услышал крик Данфорта. Времени на раздумья и сомнения у нас не было. И мы не пытались и гадать о том, где находится другой, еще более страшный и непостижимый выходец из кошмарного сна — эта невиданная, изрыгающая вонючую слизь гора протоплазмы, чья раса завоевала подземную пучину и отправила на сушу своих посланцев, которые исследовали галереи и изуродовали настенные рельефы. Нам было искренне жаль оставлять на произвол судьбы этого, вероятно, последнего Старца, к тому же, быть может, покалеченного. Какая участь его ждала, если его настигнут, страшно было подумать.

Слава богу, мы не замедлили бег. Завитки тумана вновь сгустились, кто-то все быстрее гнал их вперед; у нас за спинами панически кричали и хлопали крыльями отбившиеся от стаи пингвины, и это при том, что на нас они почти не реагировали. И снова этот зловещий свист: «Текели-ли! Текели-ли!» Мы были неправы. Эта тварь не была ранена, она просто задержалась, встретив тела своих сотоварищей и дьявольские письмена из слизи над ними. Мы никогда не узнаем, что было сказано в мерзком послании, однако похороны в лагере Лейка показали, как уважительно относились Старцы к своим усопшим. Фонарь, которым мы пользовались теперь без оглядки на экономию, высветил впереди большую пещеру, откуда расходились галереи, и мы обрадовались тому, что уродливые скульптурные палимпсесты остались позади — прежде мы их чувствовали, даже когда практически не видели.

В пещере мы подумали еще и о том, что в этой паутине ходов можно избавиться от преследователя. По открытому пространству бродило несколько слепых пингвинов-альбиносов, и они явно до смерти боялись того, кто за нами следовал. Тут мы могли бы притушить фонарь до самого минимума, направить луч строго вперед и понадеяться на то, что панический галдеж и метания громадных птиц заглушат наши шаги, скроют наш истинный путь и наведут преследователя на ложный. Конечно, пол в продолжении туннеля, пыльный и замусоренный, разительно отличался от неестественно отполированных полов в боковых норах, однако в клубах тумана эту разницу будет трудно разглядеть; не поможет, наверно, и особый орган чувств, который позволял Старцам обходиться в крайних случаях самым скудным освещением. По правде, мы немного опасались, что и сами в спешке побежим не туда. Мы ведь, разумеется, решили держаться прямого пути в мертвый город: кто знает, что сталось бы с нами, если бы мы заплутали в сети подземных галерей.

Само то, что мы выжили и выбрались наружу, неопровержимо доказывает: преследователь ошибся галереей, мы же, по счастью, не ошиблись. Одни пингвины нас бы не спасли, но помог, вероятно, еще и туман. Клубы тумана то сгущались, то редели, и нам повезло, что в нужный момент они не рассеялись совсем. Собственно, на какую-то секунду пар разошелся: мы как раз оставили за спиной туннель с изуродованными стенами, вырвались в пещеру и собрались притушить фонарь и смешаться с пингвинами, чтобы сбить с толку погоню. И тут мы бросили напоследок боязливый взгляд в пещеру и впервые мельком увидели гнавшуюся за нами тварь. И если чуть позже судьба благоприятствовала нашему бегству, то в тот миг она нанесла нам жестокий удар: одного случайного взгляда хватило вполне, и это ужасное зрелище мы не забудем вовек.

Когда мы оглядывались, нами, наверное, руководил извечный инстинкт преследуемого: оценить, далеко ли преследователь и какова опасность; а может, мы неосознанно пытались получить ответ на вопрос, заданный одним из наших органов чувств. Спасаясь бегством, думая только о том, как бы унести ноги, мы, разумеется, не успевали подметить и проанализировать подробности, и все же какие-то глубинные клетки мозга восприняли импульс, идущий от ноздрей. Позднее мы поняли, в чем было дело: в дальнем конце туннеля воняли одновременно пленка слизи на безголовых трупах и преследователь за завесой пара, но теперь, по логике, запах должен был измениться. Там, по соседству с останками, новый, до поры необъяснимый запах резко преобладал, здесь же он должен был уступить место безымянному зловонию, которое ассоциировалось с теми, другими. Но этого не случилось: прежнее, еще более-менее переносимое зловоние было окончательно вытеснено, новое же набирало силу и едкость.

И мы обернулись — по-видимому, одновременно, однако не сомневаюсь, что первое движение сделал кто-то один, а другой бессознательно его сымитировал. Включив оба фонаря на полную мощность, мы направили лучи на мимолетный просвет в тумане. Намерение у нас было примитивное — побольше рассмотреть; а может, столь же примитивное, но столь же неосознанное — на миг ослепить неведомую тварь, а уж потом притушить фонари, добежать до центра лабиринта, где разгуливали пингвины, и там запутать свой след. Лучше бы нам этого не делать! Любопытство обошлось нам немногим дешевле, чем Орфею или жене Лота. И вновь нас пронзило ужасом свистящее: «Текели-ли! Текели-ли!»

Мне не под силу выложить напрямик, что мы увидели, но я должен быть откровенен, хотя тогда мы и помыслить не могли о том, чтобы поделиться впечатлениями даже друг с другом. Какие бы слова я ни подобрал, они не смогут передать читателю, какое страшное нам открылось зрелище. Ужас сковал наше сознание, и я удивляюсь, как нам хватило здравого смысла, чтобы исполнить задуманное, то есть притушить фонари и помчаться по нужному туннелю к мертвому городу. Нам помог инстинкт, и от него, наверное, было больше проку, чем от разума, хотя за свое спасение мы заплатили высокую цену. Что касается разума, то нам его тогда просто-напросто отшибло. Данфорт не владел собой — когда я вспоминаю наше бегство, мне первым делом слышится его истерический голос, твердивший нараспев набор слов, в котором никто, кроме меня, не уловил бы ничего, кроме полного бреда. Эхо повторяло его фальцетом вместе с гвалтом пингвинов, прокатывалось по сводам над нами и позади нас, где, слава Создателю, было теперь пусто. По счастью, Данфорт завел свой речитатив не сразу после того, как оглянулся, — иначе мы лежали бы мертвыми, а не мчались по туннелю. Меня бросает в дрожь при мысли, что его нервная система могла бы среагировать немного иначе.

— Саут-Стейшн… Вашингтон… Парк-стрит… Кендалл… Сентрал… Гарвард…

Бедняга перечислял нараспев знакомые станции подземной линии Бостон — Кембридж, в мирной родной земле Новой Англии, отделенной от нас тысячами миль пути, но я знал: он не бредит и не затосковал по дому. Он просто был до смерти напуган, и мне было понятно, что за чудовищная, кощунственная аналогия стоит за его словами. Когда мы обернулись и всмотрелись в редеющий туман, мы приготовились увидеть существо страшное, невероятное, но в какой-то степени знакомое. Но на самом деле в поредевшем, на беду, тумане нам явилось нечто совершенно иное, куда более жуткое и отвратительное. Это было полное, живое воплощение «того, чего быть не должно» из фантастических романов. Ближайшая аналогия, которая пришла мне на ум, это громадный, несущийся на всех парах поезд метро, каким его видишь с платформы: темная масса маячит в неведомой подземной дали, надвигается, растет, мигает причудливыми цветными огнями и, как поршень в цилиндре, заполняет собой все пространство туннеля.

Но мы стояли не на станции. Мы стояли в туннеле, и из его пятнадцатифутового поперечника, как гной из свища, выдавливалась кошмарная пластичная масса — черная, переливчатая, вонючая. Немилосердно набирая скорость, она гнала перед собой вновь сгущавшуюся спираль бледных подземных испарений. Крупнее любого поезда метро, эта жуткая, неописуемая тварь состояла из бесформенной, пузырящейся протоплазмы; по слабо светящейся передней поверхности перебегали с места на место бесчисленные зеленоватые огоньки — это выскакивали там и сям, как прыщи, временные глаза. Давя по пути обезумевших от страха пингвинов, чудовище скользило к нам по полу, который оно и ему подобные давно превратили в гладкое зеркало. И вновь леденящий душу, глумливый крик: «Текели-ли! Текели-ли!» И мы вспомнили наконец: демонические шогготы, только милостью Старцев получившие жизнь, разум, умение моделировать пластичные органы, не знавшие другого языка, кроме того, что изображался группами точек, — эти шогготы не имели и собственной речи, а лишь подражали голосам своих бывших господ.

XII

Мы с Данфортом помним себя в том полусферическом зале, богато украшенном рельефами, помним обратный путь по циклопическим комнатам и коридорам мертвого города, однако все это представляется нам обрывками сна. Чего мы хотели, как двигались, что попадалось нам на глаза — забыто. Мы словно бы плыли по неопределенному пространству или по иному измерению, где отсутствуют время, причинность, направление. Тускло-серый дневной свет на затененном дне круглой площадки слегка нас отрезвил, однако мы не стали приближаться к припрятанным саням, чтобы бросить последний взгляд на беднягу Гедни и собаку. Они покоятся в странном исполинском мавзолее, и я надеюсь, до скончания времен их сон ничто не потревожит.

Только на колоссальном винтовом пандусе мы ощутили наконец безмерную усталость и одышку, как и следовало в местном разреженном воздухе, но, даже рискуя потерять сознание, не замедляли шаг, пока не выбрались на открытое, освещенное солнцем пространство. Чудилось, что распроститься с минувшими эпохами — решение самое что ни на есть правильное: накручивая круг за кругом в шестидесятифутовом каменном цилиндре, мы замечали рядом непрерывную скульптурную ленту, выполненную в ранней, неиспорченной технике мертвой расы Старцев — то были их прощальные слова, начертанные пятьдесят миллионов лет назад.

Вскарабкавшись наверх, мы очутились на громадном холме из каменных обломков; западнее поднимались закругленные стены соседнего, более высокого сооружения, на востоке, меж полуразрушенных строений, дремали мощные горные пики. В просветы между руинами заглядывало с южного горизонта полуночное антарктическое солнце, низкое и красное, и по контрасту с такой относительно знакомой и привычной картиной, как полярный пейзаж, кошмарный город еще сильнее поразил нас своей невероятной древностью и запустением. В небе над нами мерцали, сплетаясь и расплетаясь, тонкие испарения льда, суровый мороз прохватил нас до костей. Устало опустив на камни дорожные мешки (во время панического бегства мы инстинктивно прижимали их к себе), мы застегнули свои теплые куртки и приготовились к утомительному спуску с холма и путешествию через древний каменный лабиринт к предгорью, где нас ждал самолет. О том, что заставило нас бежать из темных подземелий, хранящих вековые тайны планеты, мы не сказали ни слова.

Нам хватило каких-нибудь четверти часа, чтобы найти крутой спуск, по которому мы сходили с предгорья (наверное, тут когда-то была терраса), и скоро впереди, на склоне, среди редких развалин, завиднелся черным пятном наш самолет. На полпути наверх мы сделали краткую остановку, чтобы перевести дыхание, обернулись и бросили последний взгляд на фантастическую путаницу невероятных каменных построек, таинственным контуром прорисованную на фоне неведомого запада. Утренней дымки на небосклоне уже не было, вечные ледяные испарения стянулись к зениту и дразнили глаз, суля сложиться в какой-то определенный узор, но никогда не выстраивая его до конца.

За причудливым городом, в отдалении, на самом горизонте, различался сквозь дымку миниатюрный сиреневый силуэт, словно бы рожденный сном: гряда остроконечных вершин распарывала край розового неба. Древнее плоскогорье шло от этого сияющего ободка под уклон, русло бывшей реки пересекало равнину неровной затененной лентой. На миг у нас захватило дыхание от этой неземной, космической красоты, но тут же в душу прокрался смутный страх. Сиреневый силуэт не мог быть ничем иным, как только чудовищной горной цепью заповедной страны — величайшими на Земле пиками и средоточием земного зла; хранилищем несказанных ужасов и архейских тайн. Сторонясь этих гор, робея приоткрыть их тайну в своих рельефах, Старцы возносили им молитвы; но ни одна живая тварь не посещала их склоны и вершины, лишь сверкали в небе зловещие молнии, а полярной ночью над равниной тянулись таинственные лучи. Вне всякого сомнения, именно они послужили прообразом страшного Кадата в Холодной Пустыне, за ненавистным плато Ленг, о котором говорят намеками нечестивые старинные легенды. Мы были первыми из людей, кто их увидел, и, дай бог, последними.

Если скульптурные карты и картины в доисторическом городе говорили правду, от загадочных сиреневых гор нас отделяло немногим менее 300 миль, и все же, крохотные, тающие в дымке, они отчетливо разрывали снежную линию горизонта, подобные иззубренному гребню чудовищной чужой планеты, готовому взметнуться к непривычным небесам. Значит, высоты они достигали поистине беспримерной и уходили вершинами в разреженные слои атмосферы, где рождаются столбы тумана, о которых успевали шепнуть перед смертью отчаянные воздухоплаватели, объясняя, почему потерпели крушение. Глядя на них, я с тревогой вспомнил уклончивые рассказы в камне о том, что приносила иной раз с их проклятых склонов протекавшая через город река, и задал себе вопрос, правы или безумны были Старцы, боявшиеся этой темы настолько, что касались ее лишь намеком. Мне вспомнилось, что северная оконечность этой цепи должна находиться близ берега Земли Королевы Мэри, и как раз сейчас в тысяче миль оттуда работает экспедиция сэра Дагласа Мосона, и я взмолился небесам, чтобы сэр Даглас и его сотрудники не заглянули за прибрежный хребет и не увидели там ничего лишнего. Вот то главное, что донимало тогда мой измученный разум, но Данфорту, похоже, приходилось еще хуже.

Однако задолго до того, как мы миновали знакомое пятиконечное здание и добрались до самолета, наши мысли обратились к не столь мощному, но все же внушительному хребту, который нам предстояло преодолеть. Его черные, облепленные руинами склоны маячили впереди грозными великанами, и, глядя на них с холмов предгорий, мы вновь вспомнили азиатские картины Николая Рериха. Мы подумали о проклятой сети ходов, что их пронизывала, о жутких аморфных тварях, которые, быть может, пробирались, корчась и истекая слизью, к самым высоким из полых башенок, и нам стало страшно, ибо маршрут предстоящего полета проходил мимо этих обращенных к небу нор, где завывания ветра так похожи на знакомый музыкальный свист. Хуже того, мы заметили вокруг некоторых вершин явственные следы клубящегося тумана (несомненно, того самого, который бедняга Лейк ошибочно приписал вулканической деятельности), и нас пробрала дрожь, когда мы обнаружили в нем сходство с тем, другим, от которого мы спасались бегством. Проклятое, полное кошмаров подземелье — вот откуда исходили все эти пары.

Убедившись, что с самолетом ничего не произошло, мы судорожно закутались в меховую летную одежду. Данфорт легко запустил двигатель, и мы очень плавно взмыли в небо над зловещим городом. Внизу простирался циклопический каменный лабиринт — таким же мы видели его и в первый раз, совсем недавно, хотя нам казалось, что с тех пор минули века. Набрав высоту, мы принялись маневрировать, чтобы определить силу ветра, перед тем как пересечь перевал. Снежная пыль в зените бешено плясала — это значило, что где-то очень высоко носятся вихри, но на нужной нам высоте, 24 000 футов, было достаточно спокойно. У самых пиков мы вновь услышали характерный свист ветра, и я заметил, как дрогнули руки Данфорта, сидевшего в кресле пилота. Решив, что при данных обстоятельствах даже такой неопытный пилот, как я, уверенней Данфорта проведет самолет меж горных вершин, я предложил ему поменяться местами и передать мне управление. Он не возражал. Я старался держать себя в руках и прилагал все свое уменье, глядя исключительно в просвет, где виднелось красноватое небо, и совсем не обращая внимания на курящиеся горные вершины. Я жалел только, что нет воска, чтобы, подобно спутникам Одиссея у берега сирен, залепить себе уши и не слышать, как насвистывает в пещерах ветер.

Однако Данфорт, свободный теперь от обязанностей пилота, взвинтил себя до предела и никак не мог успокоиться. Он ерзал, оборачивался на оставшийся за спиной город, оглядывал изрытые пещерами и облепленные кубами горные пики впереди, унылые заснеженные холмы по сторонам, бурливое облачное небо над головой. И как раз над самым перевалом, когда я был предельно сосредоточен, Данфорт испустил отчаянный вопль, едва нас не погубивший: я дернулся и на миг потерял контроль над штурвалом, однако тут же взял себя в руки и уверенно одолел остаток опасного пути. Боюсь, правда, что к Данфорту никогда уже не вернется душевный покой.

Я говорил уже, что Данфорт не желает рассказывать, отчего он закричал и что такого ужасного увидел, но, подозреваю, причины его нервного срыва следует искать именно в этом эпизоде. По ту сторону перевала, медленно сбавляя высоту, мы обменялись несколькими словами (приходилось перекрикивать свист ветра и шум мотора), но речь шла только о клятвах хранить секрет, которыми мы обменялись, прежде чем покинуть кошмарный город. Есть вещи, согласились мы, которые не годится знать и обсуждать всякому встречному-поперечному, и я молчал бы и дальше, если бы не экспедиция Старкуэзера-Мура: ее нужно остановить любой ценой. Во имя мира и благополучия человечества оставим в покое иные темные, глухие уголки Земли и ее неведомые глубины, а то как бы не восстали от мертвого сна противные естеству твари, не полезли бы, извиваясь, из черных нор порождения кошмара, чье безмерно затянувшееся существование бросает вызов небесам, и не отправились завоевывать себе новое жизненное пространство.

Данфорт признался только, и то намеком, что его напугал мираж. То, что он видел, не связано, по его словам, с Хребтами Безумия, которые мы пересекли: с их кубическими пристройками, гулкими пещерами, червячными ходами, где клубятся испарения. Фантастическое, адское видение блеснуло в зените, среди завихрений облаков: оно отразило то, что лежало по другую сторону сиреневых западных гор, которых боялись Старцы. Вполне возможно, это был обман зрения, и виноваты в нем были прежние переживания, а также настоящий мираж, который мы видели накануне вблизи лагеря Лейка, — но, как бы то ни было, Данфорт воспринял эту картину как реальность и лишился из-за нее покоя.

Порой у него срывались с языка отрывочные слова: «черная яма», «резной ободок», «протошогготы», «пятимерные массивы без окон», «неописуемый цилиндр», «древний маяк», «Йог-Сотот», «первичный белый студень», «цвет вне пространства», «крылья», «глаза во тьме», «лестница на Луну», «первоначальные, вечные, бессмертные» и прочая бессмыслица; но когда наступает просветление, он от всего этого отрекается, ссылаясь на мрачную, полную необычных идей литературу, которую читал в юном возрасте. Надо сказать, Данфорт — один из немногих, кто осмелился дочитать до конца источенный червями том «Некрономикона», который хранится под замком в библиотеке колледжа.

Когда мы пересекали горный хребет, высоко в небе и вправду наблюдалось бурное перемещение паров; я не видел, что делалось в зените, но допускаю, что завихрения ледяной пыли принимали там странные формы. Остальное вполне могло дорисовать воображение — ведь Данфорту было известно, насколько живо отражаются иной раз в атмосфере отдаленные картины, как преломляют лучи и увеличивают изображение такие вот слоистые, подвижные облака. И потом, эти жуткие образы появились в его намеках не сразу, а лишь после того, как в памяти ожило прочитанное. Одного-единственного взгляда попросту не хватило бы, чтобы столько всего воспринять.

А в тот миг он выкрикивал лишь одно слово, безумное, однако имевшее слишком понятный нам источник: «Текели-ли! Текели-ли!»


Перевод: Л. Бриловой

Художник: Анна Бутова (ArtStation)


Этот рассказ существует и в других переводах:
Хребты безумия (Перевод В. Бернацкой)
Хребты Безумия (Перевод Л. Бриловой)

Author

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.