Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
istorija v kotoruju nikto ne poverit - Kirk Danfort: История, в которую никто не поверит

Kirk Danfort: История, в которую никто не поверит

I

Душа свернулась, чуждаясь окружающего. Всё – тоска. И даже веселье здесь безрадостное.

Смех и маты. Запах тлеющих сигарет и громкая безотчетная ругань из коридора. От посторонних звуков здесь спасу нет. А я ведь человек тихий, любящий покой. Тихо льётся мысль, неспешно творится слог. Мерно бьёт пологая волна, стучится невзначай в обшивку парохода и накатывает сонная тоска.

Дверь в каюту приоткрылась, возникло одутловатое лицо боцмана, в тусклом свете еле живой лампочки, вместо глаз – две черные ямки. Характерные черты для персонажа в жанре хоррор.

– Вадим, будь готов… Пойдешь на проверку трюмов. Рацию с собой.

– Понял, – отвечаю я, поднимаясь с койки, и почему-то чувствую неловкость от того, что боцман видел меня отдыхающим. Встаю на ноги, спешно обуваюсь, застёгиваю лямки комбинезона. При выходе подхватываю с крючка бушлат. Узкий коридор.

Не по себе мне.

Заставляю себя настроиться на работу, стараюсь соображать яснее. Какой бред нёс один из матросов, называя работу моряка романтикой. Чушь! Тьфу на тебя, Максим. Тьфу в твою опухшую, забуханную рожу.

– Смотришь, есть ли вода в трюмах, – говорит боцман Лёша, встречая меня на главной палубе. – Ищешь течь, находишь – помечаешь мелом, сообщаешь мне. – Смотрит на меня хмуро. – Все, я на мостике, на связи.

Киваю в ответ и иду в кладовую. Там беру мел, нож, – специально под заточку колышков, – и фонарь.

Узкий лаз с острыми бортами. И я окунаюсь в него как в бочку с нефтью. Черная мгла моментально обволакивает меня, и я слышу гулкое эхо. Бух. Бух. Тяжёлая подошва “сейфти шуз”* стучит о железные балясины трапа. Мороз по коже каждый раз, когда я один – в замкнутом, темном пространстве закрытого трюма. Гулкая пустота, в которой каждый звук становится фантастическим. Плеск воды, – верный признак того, что течь в трюме имеется, – перекатывающейся с одного борта на другой, звучит необычно и даже жутковато.

Фонарь включён с момента, как я занёс ногу над горловиной лаза. Я обхожу вдоль высоких, чадящих под потолком густым мраком стен, обегаю лучом фонаря каждую секцию. Внимательно, от шпангоута до шпангоута. Ощущение такое, будто я исследую пещеру.

“Эх, как замечательно, что ни сегодня и ни завтра не намечается швартовки! – думал я, – Значит, ночью удастся поспать”. Слышу тихое журчание. Ищу и нахожу – тонкий фонтанчик с левого борта. Сообщаю о нем в рацию.

-Устраняй! – хрипло доносится с того конца. Я отчётливо слышу недовольный голос боцмана. Чем он недоволен – не ясно.

Перед мысленным взором проносятся белые листы, пестреющие цифрами. Листы мелькают, идёт отсчет дням моего пребывания на пароходе. Удручающая картина: белая бескрайняя вода, и, плывущее по ней, красное, змееподобное чудище. Гротескная фигура с изогнутой шеей, как у доисторического монстра. Плезиозавр или,как вариант, – красный дракон, наподобие тех, что встречаются в стилизованных китайских росписях фарфора.

Дракон (то есть двойка – второе февраля в календаре), этим утром вынес мне суровый приговор: 109 дней до истечения моего контракта, в должности палубного матроса.

Спустя час.

Бесцветная морская гладь, со свинцовым отливом. Я мечтательно рассматриваю горизонт, его линия не видна, она размыта. Впереди – ещё поручение, судя по всему, последнее на сегодня. Среди матросов прошел слух, что после обеда мы сидим в каютах и не высовываемся. Кто-то рад подобной перспективе. Но не я. Что я там найду в одиночной камере? Там ждёт меня ненавистная и наскучившая мне обстановка.

И он. Затаится, как и всегда, где-нибудь на самом видном месте, там, где мне бы и в голову не пришло искать его. Дракон, паразитирующий на моем душевном недуге. Злой дух, напускающий удушливый дым в мои мысли. Он отравляет меня в долгие минуты, когда я располагаю личным свободным временем. Как истинный вампир, он обладает способностью приобретать нужную ему форму. Иной раз, превратится в ядовитый туман и заполняет мой ум собой, наводя глубокое уныние. Другой – вползает холодным гадом и жалит ядом меланхолии и черной тоски. Порой, он оборачивается тенью, и нагоняет на меня мрак и апатию.

II

Мутные глаза, с туповатой поволокой. Дегенерат, подмечаю я, и в эту секунду громко хлопает дверь. На пороге, пошатываясь, стоит наш повар. Со стены неотвязно маячит пестрыми рядами символов, черных и красных, календарь. Кого черт дёрнул прицепить его туда?

– Что случилось, Паша? – спрашиваю я, не скрывая своего брезгливого отношения к безнадежно больному типу. Его тускнеющий взгляд, как взгляд дохлой рыбы. Перед тем как начать чистить ее от чешуи, ты всматриваешься и ждёшь, ударит ли она напоследок хвостом, или жизнь окончательно покинула ее?

– Осуждаешь? – едва владея языком, спрашивает он, икает.

– Чего? – Я нахмурился, думаю: “наслышан о твоих подвигах, алкаш, пришел обыскивать мою каюту в поисках бухла. А тут опа! Я на месте”, – Не там ты ищешь, – сердито вставил я.

– Подскажи, где? – сказал он, с дурацкой ухмылкой. И вдруг он насупил брови и спросил совершенно серьезным тоном:

– Пиво… есть?

– Нет. Давай, Паша… проваливай! – я открыл дверь, стою в ожидании, когда пьяный повар, наконец, покинет каюту.

– Жлоб! – буркнул он, уходя. Я щёлкнул задвижкой, и, шага не сделал, как из-за двери послышалось жалостливо-угрожающее бормотание: “смотрите у меня, жлобы… скоро… скоро он явится и… конец всем вам, чтоб вас всех…”

Меня эти слова и тон, в котором они прозвучали, слегка обеспокоили. Но… ну его в болото, этого алкоголика, подумал я, и плюхнулся на кровать.

Два с четвертью часа я спал, уткнувшись носом в фанерную стенку. Меня разбудил скрип койки и беспокойная возня по другую сторону тонкого перестенка. Человек с туловом в форме бочки, сказал я себе в мыслях, грузный тюфяк, ворочающийся по ночам на своей хиленькой кровати с продавленным матрасом. Боцман, чтоб его! Когда в дверь постучали, я уже не спал и смотрел в подволок*, мечтая о маленьких радостях, которых я был напрочь лишён на борту “Аспро”. Я сел на краю постели, и

потянувшись к дверной ручке, отворил дверь сантиметров на двадцать. В комнату просочился гулкий, приглушённый рокот двигателя, заклубился пыльный продолговатый луч люминесцентной лампы. Потом появилась темная фигура, закрыла собой свет, поступающий из коридора; постояла тихо у порога, и мягко, на цыпочках прошмыгнула внутрь, бесшумно, по-воровски. Фигура принадлежала Игорю, умелому, смекалистому парню. Закрыв за собой дверь, он уселся на единственный в каюте стул.

-Тсс! – Он приложил палец к губам, глаза его горели задором. Как и всегда.

– Чего матросня по палубе шастает в рабочее время? – сказал я, шутя, и, ощутив облегчение от того, что явившийся меня ничем не обязывает, снова улегся, заложив руки за голову.

– Вадим, я по делу, – действительно деловито заявил Игорь, и достал из-за пазухи склянку из-под сока. Я вмиг догадался, что ее содержимое не может быть соком по природе вещей. Ещё пару нехитрых движений, и ряженую в красочные вычурные этикетки бутылку-самозванку обступили два непростых и настоящих замурзанных граненых стакана.

– Впечатляет! – присвистнул я. – А что за повод?

-Очень выпить хочется. – Он коротко рассмеялся. – Подходит?

-Знаешь, что не пью… Чего ты такой настырный? – Мой блуждающий взгляд цепляется за дату, указанную на белой странице календаря. Туда же посмотрел мой нежданный гость.

– Хм… Повод известен и довольно веский, – говорит он, словно о чем-то задумавшись. – Я на этом ржавом корыте уже добрых полгода гну спину. Повод, или как?

– Ого! Что ж, звучит резонно, – молвлю я, без особого энтузиазма, – но… я не пью.

Матрос обречённо вздыхает:

– Как хочешь, зануда. Я тогда сам… – Он налил себе. Выпил залпом. Пол стакана. Поморщился. Громко выдохнул.

– Ржавое корыто, – запричитал он, и, привстав со стула, всмотрелся в кружок иллюминатора. – Гляди-ка, над морем стелется дымка, да такая густая… белая как молоко. Мы будто на облаках плывём.

– Звучит, словно сон описываешь, – говорю я, при этом продолжаю отлёживаться в койке. Я не хотел видеть до ужаса опостылевшие мне пейзажи, и тупо пялился в подволок, там же, под потолком, витали и сбивались в спутанные клубки, мои бессвязные мысли.

– Где уж там, – говорит, завороженный видом матрос. – Над горизонтом без устали полыхают молнии, вероятно, будет шторм, – заключает он. – Хотя кэп не предупреждал.

– Нет, не предупреждал, – подтвердил я, и услышал, как по ту сторону стены, тяжело, по-медвежьи, ворочается мой сосед. Игорь опрокинул ещё один стакан, щёки его запылали ярко-красным цветом. Почему-то на ум мне пришло четкое осознание скорой, неизбежной необходимости заново перекрасить весь пожарный инвентарь на пароходе. Пожарные щиты, ломы, ведра, багры, и ящики для песка. Все в красный. Не забываем про пожарные краны! Романтика! Тьфу тебе в рожу, ещё раз, Максим! Фанатик морского дела, мать твою!

– Черт! – внезапно, выругался Игорь. Я тут же посмотрел на него. Он снова глядел в забранный круглой, знававшей многочисленные покраски, рамой иллюминатор.

– В чем дело? – удивлённо спросил я.

– Черт! – снова, более громко воскликнул он. – Мать твою! Что за хрень там показалась над пеленой тумана?!

Мной овладел интерес, я малость заволновался. Такие эмоциональные возгласы, неожиданно посыпавшиеся из уст товарища, просто не могли не взбудоражить мои нервы. Состояние вялости и апатия моментально улетучились. Любопытство взыграло во мне. Импульс устремляет меня к окну. Секунда, и я на ногах, пронзаю взором запыленное стекло иллюминатора, прямо над плечом Игоря.

Моря не видать, его застилает бескрайняя белая дымка, всюду царствует мгла. Взглядом не охватить. Смотришь: чем выше, тем чернее небо.

– Чего ты там такого увидал? – говорю я, глядя в иллюминатор во все глаза. Игорь молчит.

– Чего там? – опять спросил я, – в этот раз шёпотом.

– Что-то… – пролепетал матрос. – Что-то… – Он умолк, выпрямился и я заметил, что на нём лица нет. Какой-то бледный, на лбу блестят капельки пота. Был он напуган или внезапно вспомнил о чем-то важном и неотложном, сказать было сложно, но взволнован он был чертовски. Он второпях зачерпнул со стола начатую склянку с неведомым пойлом, спрятал за шиворот куртки, и вылетел из каюты, как по сигналу судовой тревоги. Я остался стоять в недоумении, и долго ещё пытался высмотреть в смеркающихся видах за стеклом иллюминатора что-то такое, что посетивший меня матрос так и назвал – “что-то”.

Ничего кроме тумана и темно-фиолетовой мглы там не было. Я встал в упор, носом к стене, сдвинул квадратик миниатюрной рамки на очередную каракулю, витиеватую тройку. Черную. Завтра – понедельник.

III

Ночью пароход немного раскачало. Обшивка скрипела громко, так что я заснуть более не мог. Проснулся, по привычке смотрю на часы. Полвторого. Тьма египетская и слабый, бледненький призрачный свет льется за окошком (иллюминатором). Море слегка волнуется, тихо накатывает на левый борт. Я сел в постели. Муторно на душе. Всегда так бывает, когда просыпаюсь ни свет ни заря.

Порой замечаю за собой, что стоит мне осмыслить свое положение, как меня тут же охватывает дикий ужас. Нелепое состояние.

Приглушённо рокочет двигатель. Из курилки прилетают обрывки фраз, непонятного содержания – на тарабарском. Всё бубнят. Курят. Это машинисты несут вахту: на мостике вахтенные пребывают неотлучно.

Чаю захотелось. Намереваюсь направить сонное свое тело на камбуз. Потом раздумываю. Зеваю. Все, – расхотелось. Ложусь и забываюсь сном.

Утром выясняется, что повар пропал. Все его обыскались, но никому не удалось его найти. Заглянули в каждое возможное помещение, осмотрели трюмы. Где только его не искали… Разве что, остались балластные танки. Но подобную мысль и озвучивать не стали.

Капитан носился по палубам вначале красный, весь в пунцовых пятнах, потом побледнел, стал жутко напоминать ходячего мертвеца. Только белый светящийся воротничок из-под жилета пробивающийся, никак не вязался с образом. Затем в глазах его изобразилось глубокое отчаяние, а вокруг их проступили темные, иссеченные мелкими морщинками круги. Уже не за повара приходилось невольно волноваться, а скорее за капитана, – с таким обречённым видом он ходил по коридорам и хлопал дверями. Всем известно о перенесенном им в прошлом рейсе сердечном приступе. Старпом с заметным волнением следил за капитаном, ходил за ним по пятам. “Леонтич, остыньте немного… распереживались так! – увещевал старпом. – Найдется чёртов повар, не прыгнул же за борт этот алкаш!” Команда

разбилась на небольшие группы, по два и по три человека. Я вошёл в группу из трёх человек, включая старпома и Игоря матроса. Мы прочесали носовую часть судна. Начали с форпика, перевернули там все верх дном, заглянули в каждую бочку, и даже спускались в полупустой танк питьевой воды. Затем, предварительно обвязав меня страховочными концами, опустили с фонарем в цепной ящик, и когда все наши поиски оказались безрезультатными, мы побрели по крышкам люков обратно в надстройку. По пути мы встретили другую поисковую группу, в состав которой вошли двое остальных матросов и второй помощник; они выбирались из горловины третьего лаза, и один из матросов развел руками, давая понять, что их усилия также не увенчались успехом. В их задачу входило осмотреть все грузовые трюма.

Когда стало ясно, что на пароходе не осталось ни единого оставленного без внимания места, капитан созвал всех, кто участвовал в поисках пропавшего повара на главной палубе, и сказал собраться команде в полном составе в кают-компании через двадцать минут.

Все собрались в кают-компании, расселись по местам. Весь экипаж, и механики, оставив вахту, явились. Все мрачны, тихи как вылитые из чугуна изваяния. Дурное расположение духа охватило всех, это было столь же очевидно, как и множество въевшихся жёлтый пятен жира на линолеуме и перестенке с окошком для подачи блюд. В умах всех членов команды поселилось неотступное чувство тревоги. Один боцман казался стоически равнодушным, вертелся по сторонам, словно в поиске виновного в пропаже повара.

“Конец вам всем… скоро он явится… скоро… конец вам…” – таковые были последние слова Паши, когда я выдворил его за дверь. Куда его чёрт повел, после встречи со мной?

После десятиминутного общения капитана с собравшимся экипажем, прошедшем весьма эмоционально, с криками, спорами, и взаимными оскорблениями между парочкой с галерки (речь идёт о третьем механике и новичке мотористе), в помещении зависла гнетущая тишина. У окошка для раздачи блюд, стоит капитан. Его тревожный взгляд мечется по угрюмым лицам сидящих за обеденными столами моряков.

– Лёша, с твоих слов, Паша пьяной походкой ковылял по коридору, мимо твоей каюты? – Леонтьевич опёрся обеими руками о стол, где кучковались механики. Под тяжестью его тучного тела стол жалостливо заскрипел. – Кто у нас заселён в смежную с твоей каюту?

Раньше, чем боцман указал на меня подбородком, я поднялся из-за стола.

-Я, – отозвался я. – Я тоже видел его… Точнее, он ко мне приходил накануне. Кажется, это было после девяти вечера.

Все смотрят на меня. У боцмана такое лицо, будто ему доподлинно известно, что в пропаже повара виноват именно я.

-Что ему было нужно, Вадим? – Леонтьевич охрип, прокашлялся.

– Он был пьян, – отвечал я, – и рассчитывал добыть ещё выпивки.

– Ясное дело! – раздалось с галерки.

– И что ты ему ответил? – Капитан бросил раздраженный взгляд в конец помещения. – Ты ему что-то дал?

-У меня ничего не было, – говорю я. – Я прогнал его так скоро, как это было возможно.

-Хм… ясно. – Леонтьевич зашагал между рядами столов. – Куда он направился после того как покинул твою каюту, ты не знаешь?

-Нет, – я отрицательно покачал головой.

Леонтьевич, по-видимому, потеряв ко мне интерес, сел на свое законное место за стол, где принято обедать офицерам. Я опустился на стул. Боцман продолжал сверлить меня, полным необоснованного подозрения взглядом.

С минуту все сидели молча. Только гул двигателя был слышен. А потом произошло неожиданное и престранное обстоятельство.

С грохотом отодвигающегося стула, с места встал матрос. Это был Игорь, тот самый, что склонял меня намедни “пригубить” из бутылки. Рослый парень с густой копной черных как смоль волос. Его прекрасно характеризует тот факт, что многие моряки в команде его уважают. И, прежде всего, – за его исполнительность и самоотдачу в работе. Игорь помялся немного и сунул руку в нагрудный карман комбинезона. Пошурудил там и, раскрыв ладонь, показал россыпь мелких белеющих под люминесцентной лампой предметов. Боцман вскочил со стула, как невменяемый, с отвращением пялясь на то, что лежало в раскрытой ладони Игоря. Наш стол обступил весь офицерский состав. Все изумлённо разглядывали то, что показывал им матрос. Капитан сконфуженно изучил белые крупинки, взял одну из них двумя пальцами, потом нарочно выронил ее и чертыхнулся. Через пару секунд за спинами первого ряда наблюдателей сгрудились все остальные. Приподнялись на цыпочки, выглядывая из-за плечей.

-Ты где это взял? – взволнованно спросил капитан. Стоящий слева от него старпом брезгливо поморщился:

– Это что, зубы?

Поднялся гомон, посыпались вопросы.

– Чьи зубы?

– Ты где их нашёл?

– Откуда их столько? – заревел басом боцман.

– Я обнаружил их в каюте Паши… когда все устремились на поиски, я решил заглянуть к нему ещё разок…

– С чего бы это? – грубо прервал его боцман.

– Да… я просто хотел вернуть свой ноутбук, – начал он, и голос его дрогнул. – Вчера утром Паша просил одолжить ему на денёк. Его, говорил, полетел. – Игорь растерялся, когда на него пали подозрительные взгляды. Особенно под прожигающим насквозь взором боцмана. Щёки его опять запылали красным. Пожарный инвентарь, багры и пожарные краны, вновь завертелись у меня на уме. Докучливые образы полопались как мыльные пузыри, когда прогремел бас боцмана:

– Почему молчал до этого момента?!

– Чего только сейчас открыл свою находку? – прибавил старпом.

– Да… да я… – залепетал смущённый своим непредвиденным положением матрос. – Просто странно это как-то. К тому же, неизвестно, кому на самом деле могли принадлежать эти зубы.

– Странно, это мягко сказано! – мрачно прокомментировал капитан. – А где конкретно ты их нашёл, Игорь?

– На раковине, – ответил матрос. – Я нашел их рядом с куском раскисшего мыла. Там я их и оставил. И лишь чуть позже вернулся снова. Я подумал, может быть это что-то и значит? Решил показать их всем. Чтобы там ни было… странно это, Владимир Леонтьевич! – После этих слов, Игорь взял со стола салфетку, раскрыл и высыпал на неё горстку человеческих зубов. На фоне ее белизны зубы поблекли и посерели. Игорь опустился на стул. Потом завязалась суматоха. Капитан пропал из виду. Десять моряков пустились в изощреннейшие фантазии о загадочном исчезновении повара

Паши Вуйкевича, неугомонного пьяницы, имевшего пагубную привычку напиваться до помрачения рассудка, и рыскать по пароходу в поисках дополнительной порции спиртного.

Затемно, все, за исключением вахтенных, разошлись по каютам.

Стояла ясная ночь. Крупная, жёлтая как кошачий глаз, луна глядела с небес. Ворчал двигатель. Пароход шёл курсом на юго-запад. Столбик белого дыма коптил в сумрак, море было тихим. Уже третьи сутки меня не зовут на вахту.

IV

За два дня до прибытия в турецкий порт, когда на небе зажглась первая звезда, мы шли на восьми узлах по гладкому морю, в водах которого отражался закат. Бескрайнее и пустынное, фиолетовое море. Небо налилось красками таинственных горных вершин – синих, лиловых, пурпурных и фиолетовых гор, склоны которых подёрнуты призрачной туманной марью. Тона – те же, – мутные и завораживающие, но очертания гор, как и их таинственность, рассеялись в закате дня, растворились, так и не появившись. Горы эти припомнились мне из картин Рериха.

В связи с тем, что ситуация с поваром оказалась безнадежной, капитан отрапортовал в главный офис о внезапном исчезновении с борта “Аспро” одного из членов экипажа. Подробности о том, что случилось после, и какой ответ получил он впоследствии, в силу незначительности моей должности на пароходе, мне пока неизвестно.

У меня возникло скверное чувство, что нечто ужасное может произойти на пароходе в ближайшие дни. Произошедшие события казались в высшей мере неправдоподобными. Возможно, Паша упал за борт, и теперь его мертвую плоть объедают рыбы. При этой мысли я поёжился.

Автор: Kirk Danfort

Редактор: Константин Попов-Костецкий 

LOVECRAFTIAN
LOVECRAFTIAN
lovecraftian.ru

Мы рады что вы посетили наш проект, посвященный безумному гению и маэстро сверхъестественного ужаса в литературе, имя которому – Говард Филлипс Лавкрафт.

Похожие Статьи