Привет, сайт в процессе завершения. Некоторые ссылки могут не работать.
pisma - Письма Лавкрафта: письмо Бернарду Августину Двайеру

Письма Лавкрафта: письмо Бернарду Августину Двайеру

Пятница,Ноябрь, 1927 

Мой дорогой Пикман:- 

. . . . . . Рим, как я уже сказал, всегда оказывал наиболее сильное влияние на мое воображение, являя собой второй дом, к которому возвращаются все мои чувства лояльности, перспективы, привязанности, гордости и самоопределения, когда я воображаю себя в древнем мире. Еще в 450 г. до н. э. Мое ретроспективное чувство полностью обращается к Британии, но за этим моментом, когда сцены памяти приобретают римские черты – цепь резко обрывается. Вместо того, чтобы следовать за различными элементами Тевтонской и Кельтской родословной с их северными лесами и рощами друидов, моя личность внезапно переходит на берега Тибра, оплакивающего падение Империи и старых богов, ускользает к бурным и воинственным дням республики, когда завоевательные орлы наших консулов несли имя и господство римского народа до самых пределов известного мира. 

S.P.Q.R.! \1\ 

Именно как римлянин я рассматриваю и оцениваю всю древность. Таким образом, я восхищаюсь превосходным искусством и интеллектом греков, но с внешним ощущением того, кто знает Грецию только как завоеванную провинцию нашей республики, чьи скульптуры начинают появляться в наших храмах и виллах, а чьи коварные, бойкие уроженцы начинают вторгаться в наши римские улицы с их учтивым, диковинным жаргоном. Как и де Куинси, я испытываю глубокий необъяснимый трепет от таких фраз, как «Consul Romanus», «non esse consuetudinem populi Romani», «Senatus populusque Romanus» \2\ и т. д. происходящей как будто из какой-то неразрывной личной связи, которую трудно объяснить человеку без единой капли крови из любого места, кроме Британских островов. За римским миром мое чувство индивидуальности не может быть спроецировано; так что тусклый, обширный и более ужасный рассветный мир Гносса и Ниневии, Ура и Вавилона, Мемфиса и Фив, Офира и Мероэ, навсегда останется для меня вещью, существующей только на бумаге как объективный исторический факт. Всякий раз, когда моя античная душа видит таинственный Восток, она становится сотником, легатом или трибуном легионов республики. С великим бастионом римских лагерей рядом со мной и латинскими песнями и клятвами моих собратьев в слабом хоре, который акцентирует мысли, вызванные распадающимися дворцами и разрушающимися пилонами древней, завоеванной земли. Но мои настоящие мечты реже наполнены декадентским Востоком, чем варварским Западом. И именно с легионами в Испании, Галлии и Великобритании, а также на границах Рейна и Дуная мой дух чаще всего нес свое служение. Я также нередко являюсь частным или гражданским должностным лицом либо в Риме, либо в каком-то итальянском муниципалитете, либо в одном из городов западных провинций. Эти мысли чаще всего приходили мне в голову в 1905 и 1906 годах, но с тех пор они возобновились, несомненно в следствии перечитывания Энеиды, и пророчества Анхизы о будущей римской славе, и наступления Хеллоуина, с его отголосками праздника по соседству. 

Что касается самого сна – все предшествующие видения медленно растворялись в разговоре, который я вел с тем, кого я считал крайне необходимым склонить к своей точке зрения. Начало было определенно попыткой стряхнуть с себя неуместные мысли и сосредоточить внимание на сцене и материи в руках. Звук фонтана в атриуме, где мы сидели, отвлек меня, но вместо того, чтобы выключить его, я повел моего гостя в библиотеку за соседней портьерой. Это была моя собственная библиотека, и на столе лежала копия Lucretius De Rerum Natura, (которую я прочитал примерно на три четверти) возле астрономической части в Книге V, до которой я дошел. Заглавие «Cnaeus Balbutius». Я до сих пор помню строку на которой остановился: 

LUNAQVE. SIVE. NOTHO. FERTUR. LOCA. LUMINE. LUSTRANS. 

Бальбуций был легатом XII-го легиона, дислоцированного здесь, в Калагуррисе, на южном берегу Ибера в Эспании Ситериор. Он был крепким человеком лет 35, носил хохлатый шлем, корсет и наголенники, соответствующие его военному потенциалу. Я, с другой стороны, был гражданским чиновником – провинциальным квестором – и носил только простую тогу с двумя фиолетовыми полосами конного ордена. Имя моё было Люций Целий Руфус. Мы с Балбутиусом сели и продолжили наш спор. Это было очень ожесточенный спор. Его тема была безымянной, парящей в воздухе, и наши мнения были категоричными и диаметрально противоположными, несмотря на нашу долгую и сердечную дружбу. 

Вся ситуация была такова. Во многих милях к северу от нас, возле маленького городка Помпело у подножия Пиренеев, на холмах назревала погибель. Эта территория была заселена беспокойными васконами, только часть из которых была полностью романизирована, но на холмах обитал еще более дикий и бесконечно более ужасный народ – Странный Темный Народ (во сне часто повторяемая фраза была «мири – нигри»), который отмечал чудовищные ноябрьские субботы по календам майя. Они всегда жили где-то там наверху, их землю никто не видел снаружи, но два раза в год их огни замечали ночью на вершинах, слышали их адские барабаны и вой. Незадолго до этих полугодовых оргий некоторые из горожан странно исчезали и никогда не возвращались. Считалось вероятным, что эти люди были похищены странным народом для жертвоприношения своему неизвестному, неуязвимому божеству. (Во сне Magnum innominandum – нейтрально-герундивная форма здравой латинской этимологии, хотя и не встречающаяся в классике.) Каждое лето группы людей мири – нигри появлялись на площади и торговали с васконами и римскими колониями. Их ненавидели и боялись. Между собой они говорили на языке, который не могли понять ни римляне, ни кельтиберы, ни Галлии, ни греческие торговцы, ни карфагенские моряки, ни этрусские легионеры, ни иллирийские и фракийские рабы, хотя большинство их сделок совершались с помощью условных знаков. Казалось, я никогда не видел ни одного из них, хотя много читал и слышал (будучи действительно осведомленным в таких запрещенных тайнах).

Теперь же, в этом году, произошло нечто странное. Необычные торговцы – пятеро из них спустились с холмов – спровоцировали бунт на улицах Помпело. Из-за их бесчеловечных жестокостей, совершенных над собакой, двоих из них убили. Оставшиеся вернулись на холмы, бросая через плечо страшные взгляды. Теперь жители Помпело дрожали от страха перед погибелью, которая, как они чувствовали, скоро обрушится на их город. Они боялись еще больше от того, что ни одно из их числа не исчезло, хотя календы ноября приближались. Для странных Темных Людей было странно так щадить их. Назревало нечто жуткое. Наконец, они убедили своего эдила (Тиберия Аннея Мала, наполовину римского и наполовину кельтиберийского) посетить Калагурриса и попросить Балбуция послать когорту им на помощь – когорту, чтобы вторгнуться в холмы в эту знаменательную ночь и уничтожить навсегда любое чудовищное изваяние, которое можно найти там . . . совершенно безопасное и обычное дело, если оно будет предпринято вечером, до того, как Магнум Инноминандум вызвал те события, о которых местные жители смели только шептать. Эдила отправилась в путь, но Балбуций отказался выполнить его просьбу. Он пришел ко мне. И из-за того, что я читал о «Странном Темном народе», я сразу же посочувствовал ему, отправив домой с уверенностью, что сделаю все от меня зависящее, чтобы доставить когорту в Помпело. Затем я приготовился посетить лагерь и поговорить с Балбуциусом, но вспомнил, что он был на охоте на кабана. Я послал раба, чтобы оставить послание в лагере и попросил его звать меня всякий раз, когда он мог вернуться. Теперь он был здесь, и я изо всех сил старался убедить его в правоте моей точки зрения.

Он утверждал, что здесь беспорядки никогда не были серьезными и не заслуживали какого-либо специального военного вмешательства со стороны властей. Более того, он полагал, что основная часть племенного населения – численно превосходящая романизированных горожан – не только симпатизировала мири-нигри, но и являлась непосредственным участником многих ритуалов отвратительного поклонения. Он утверждал, что любое подавление с нашей стороны, встретит противодействие гораздо более многочисленных аборигенов. Так что конечный результат мог бы усложнить, а не решить наши проблемы. На это я ответил тем, что римский народ не имеет обычая бояться недовольства варваров. Добрая воля колонистов и горожан гораздо важнее, чем добрая воля соплеменников. Поскольку лояльность этих последних никогда не была надежной, в то время как сотрудничество было абсолютно необходимым для создания надежной исполнительной и законодательной структуры. Более того, отвратительная и чудовищная природа обрядов Темного Народа мне не была неизвестна, и что страдания от таких злостных обычаев могли стать следствием того, что Постумино Альбинус и Марций Филипп, будучи консулами, запретили широко распространенные оргии Бахуса в Италии, убив множество римских граждан и выгравировав на бронзовой табличке Senatus Consultum de Bacchanalibus. \3\

Теперь же я взял с полок вдоль стен много книг на ужасные и запрещенные темы, как на латыни, так и на греческом. Разворачивая их на самых значительных пассажах и показывая последние Балбуцию. Сам вид некоторых из этих книг пугал меня – особенно греческий текст на пергаменте под названием «Иерон Айгиптон» – (и я бы многое дал чтобы сейчас на него взглянуть!). Но на моего гостя они не произвели никакого впечатления. Он был настроен не посылать когорту, и ничто не могло заставить его понять необходимость этого. Однако он пообещал не возражать, если я поставлю этот вопрос перед проконсулом Публием Скрибониусом. Как только он ушел я подготовил длинное и содержательное письмо. С ним в Таррако я отправили раба (крепкого грека по имени Антипатр). Был уже вечер, но мой видение продолжалось. Я искупался и отправился в Тридиниум на обед, где ко мне присоединилась моя семья (моя мама Хелвия, преклонных лет, и несколько более молодой дядя по материнской линии, Люциус Хелвиус Цинна). Вечером я обсуждал этот вопрос с ними и был рад их согласию, хотя мать и пыталась тщетно заставить меня пообещать не сопровождать когорту, если она будет отправлена. Затем я удалился в комнату, искусно украшенную фресками. Меня разбудило (все еще во сне) пение птиц. Последовал завтрак с семьей и чтение книг в саду. Мне казалось, что я живу в пригородной вилле на холме, потому что подо мной виднелись красные черепичные крыши, столбчатый форум Калагурриса и сверкающие изгибы Терии чуть дальше. Позже Балбуций пришел снова, чтобы продолжить бесполезный спор. Затем еще один ужин и беседа с семьей о Лукреции и эпикурейской

философии. Из того что было сказано, мы, по-видимому, расценивали Лукреция как живого, хотя лично нам незнакомого человека. Мой дядя, однако, говорил о том, что когда-то знал его. Затем мы снова легли спать и еще одна птица пробудила меня ото сна во сне. На сей раз это был ночной кошмар, в нем были колоссальные восточные руины о которых я читал в ужасном Иероне Айгиптоне. В течение этого дня я читал и писал в саду до тех пор, пока сразу после сиесты Антипатр не вернулся с письмом от проконсула. Я сломал печать и начал читать –

P. SCRIBONIUS. L. CAELIO. S. D. SI. TV. VALES. 

BENE. EST. EGO. QUOQUE. VALEO. AV DIVI. QUAE. SCRIPSISTI. NEQUE, ALIAS. PUTO . . . . . .

и так далее . . . . 

Проще говоря, Либо полностью согласился со мной. Зная, по-видимому, так же как и я, об обрядах Темного Народа и видя необходимость немедленных действий по просьбе Мелы. Он не только приложил к письму приказ Балбуцию об отправке когорты в Помпело до наступления Календов, но и выразил намерение отправиться туда сам, чтобы узнать больше об ужасах такого рода не только для самого римского народа, но и для человечества в целом. Мне он разрешил сопровождать когорту и выразил надежду встретиться со мной в Помпело через два дня с момента вероятного получения его письма. Моей радости не было предела. Тут же я бросился вниз по холму и через город разыскивать Балбуция в его лагере. Город был довольно большой, с одной или двумя мощеными улицами (были высокие тротуары и ступеньки на переходах), толпами солдат, колонистов, романизированных аборигенов иберийской физиономии и их диких соплеменников с равнин, простирающихся за побеленными тупиками домов и садов. Лагерь находился у реки. Я поприветствовал сторожа в Порта Претории. Мужчина провел меня через ворота (стена была не меньше десять футов высотой и почти такой же толщины) вдоль Виа Принципалис до Претории (солдаты жили в деревянных домах), где я и увидел Балбуция читающим потертую копию Катона де Ре Рустика. Он взял запечатанный пакет от проконсула, который я принес, и наконец, перед лицом его бесспорной власти, согласился. Теперь он задумался о том, какая когорта сейчас свободна, остановив свой выбор на пятой. Посылая санитара для легата этой когорты он вскоре увидел перед собой молодого денди по имени Секст Аселий, с блестяще отполированной экипировкой, завитыми волосами и таким «спортивным» небольшим клочком бороды. Аселлий был категорически против отправки когорты, но не смел противиться приказам. Однако, добраться до Помпело за два дня как того велел Либо, будет непросто, поэтому мы решили идти днем и ночью, останавливаясь лишь для непродолжительного сна. Теперь я пошел домой и приготовился к походу, наняв восемь иллирийских носильщиков. С ними я спустился к мосту и стал ждать когорту, которая не вскоре, но все же прибыла. Здесь была только пехота, кавалерии у нас в Калагуррисе не было, но у Аселлия и Бальбуция было несколько лошадей – последний был полон решимости пойти лично и увидеть все до конца. Затем наступила длинная сонная ночь, а после и день. Еда была скудной. Только чтение и беседа могли побороть усталость. Бальбуций иногда шел рядом с моими носилками, говоря об ужасах, которые нас ожидают. Снова ночь и еще одно утро. Наконец мы увидели тусклую, грозную линию жутких холмов впереди. Был последний день октября. В полдень мы были в Помпело, а уже ночью отправлялись в ужасные холмы, где полыхали ведьмские огни и эхом раздавался барабанный ритм вперемешку с жутким воем. 

Помпело был небольшой деревней с мощеным форумом и деревянным амфитеатром к востоку от маленького заселенного района. Либо и его караван прибыли в деревню быстрее и уже встречали нас с искренней сердечностью. Он был мне мало знаком – крепкий старик с ястребиным римским лицом со шрамом, тонкими губами и почти полностью лысой головой. Он носил тогу-претексту, соответствующую его консульскому титулу. С наступлением полудня все мы оживленно беседовали. К нашим разговорам присоединился Эдли Анней Мела. Из двоих напротив Либо – Мела и меня – Балбуций больше говорил с Аселлием. Этот разговор произошел в курии уже за пределами форума. Тем временем 300 солдат смешавшихся с толпой горожан уже начали ощущать какой-то смутный страх. В этом городе действительно царила чудовищная гибель, и я почувствовал трепет, когда увидел грозную массу гор на север . . . . нависшую в ожидании. Мы едва могли найти туземца, который бы провел нас к месту ритуалов, но, в конце концов, он нашелся. В основном, римских кровей, хотя и родился в Помпело, это был человек по имени Маркус Акиус, который согласился провести нас через предгорья до оврага, но не дальше. Только огромное, обещанное ему денежное вознаграждение, убедило его согласиться, но до самого вечера, в ожидании, пальцы и губы его нервно дрожали.

Затем наступил закат. Ужасный, апокалиптический. Аселий собрал свою когорту и предоставил лошадей для Либо, Аннея Мела, меня, а также для Миннеса Лаены – умного и надежного советника, сопровождавшего Либо. Сельские жители окружили нас, когда мы стояли в строю к западу от города, и мы не могли не уловить ужаса в их шепоте. Наконец мы подготовили факелы, и проводник, дрожащий и шедший рядом с лошадью Либо, повел нас. Стало вдвойне не по себе, когда сгустились сумерки и послышались барабаны. Это был безжалостный, монотонный, ужасно обдуманный и настойчивый звук. В голове возникла мысль, напугавшая меня. Конечно же, это предупреждение. Мрачный Темный Народ наверняка уже должен был знать о нашем походе. Половина жителей вокруг были их тайными союзниками и информаторами, и в Помпело целый день ходили слухи. Почему же они продолжали проводить свои обряды? . . . . . как если бы власть римского народа не надвигалась на них? Мне не понравились догадки, которые из этого следуют. Затем наступила ночь, и один за другим далекие вершины вспыхнули бледным Бэймом. Тем не менее, неистовая игра на барабанах продолжалась. Теперь мы были в предгорьях, и с каждой милей наши опасения возрастали. Несмотря на отсутствие луны, Балбуций считал нецелесообразным использовать факелы, опасаясь, что нас заметят издалека. Мы наткнулись на черные тропы, которые становились все круче, а лесные склоны с нашей стороны становились все выше и ближе. В этих лесистых глубинах, которые теперь узко давили на наши фланги, нам показалось, что мы слышим звуки, ощущаем бесконечно отвратительное присутствия кого-то поблизости. А барабаны все так и не утихали. Поскольку дефиле сузилось до размеров канавы, то шестерым из нас пришлось оставить своих лошадей. Мы привязали их к скрюченным дубам, оставив под наблюдением отряда из десяти человек, чтобы защитить от возможной кражи, хотя маловероятно было встретить вора в таком месте и в такую ночь! Затем остальные стали взбираться вперед, вверх, к вершинам, где полыхали огни, к узкому участку неба, где Млечный путь мерцал между высокими склонами. Всюду во тьме стоял шепот проклятья трехсот испуганных легионеров, которые поскальзывались и спотыкались, постоянно толкая друг друга и непрерывно наступая на ноги или даже на руки, там, где подъем был особенно крутым.

Затем, среди адского грохота далеких барабанов, позади нас раздался ужасный звук. Это были лошади, которых мы оставили – только лошади, но не солдаты, которые их охраняли. Это было не ржание, а вопль – бешеный вопль пораженных паникой зверей лицом к лицу столкнувшихся с ужасами не из этого мира. Мы все остановились, наполовину парализованные испугом. Вопли продолжались, барабаны гремели, пламя на вершине холма танцевало.

Затем резкое движение и сводящий с ума крик нашего авангарда заставили Балбуция зажечь факел, и голос его дрогнул. В слабом проблеске мы увидели, как тело проводника Акиуса налилось кровью, и его глаза наполовину начали вылезать из их глазниц от испуга. Тот, кто родился у подножия этих холмов и знал все, что люди о них шептали, не мог не понимать, что заставило этих лошадей вопить. Он схватил короткий меч из ножен ближайшего центуриона – первобытного Публия Вибулана – и ударил себя ножом в сердце.

И теперь внезапно само небо погасло. Звезды и Млечный Путь исчезли в одно мгновение, и остался только огонь на вершине холма. Богомерзкие нечеловеческие фигуры прыгали и танцевали вокруг него. И барабаны все еще звучали, а лошади кричали и кричали в ущелье внизу.

Бегство было невозможным, но все же возникла давка в которой многие растоптали своих товарищей до смерти. Все тщетно пытались спастись. Крики солдат теперь соперничали с криками лошадей, и единственный факел, который проконсул вырвал у носильщика и держал зажженным, осветил море лиц, искаженных до невероятной ярости. Из нашей ближайшей колонны Аннеус Мела был сметен с глаз долой, в то время как Лаена, казалось, исчез раньше. Балбуций совершенно сошел с ума и начал улыбаться и петь старый фесценнинский стих из своей родной итальянской деревни. Аселлий пытался перерезать себе горло, но не мог побороть внезапный ледяной ветер, который скручиваясь с высоты обвивал его, как Лаокоон, в своих объятьях. Мое собственное состояние состояло из абсолютно паралича и безмолвия. Только престарелый Скрибоний Либо, ветеран югуртинской и митидатической войн, сохранил до последнего идеальную уравновешенность и стойкость. Я до сих пор вижу его спокойное римское лицо в угасающем свете факела, который он держал, вижу его лицо и слышу ясные, взвешенные слова, с которыми он встретил свою гибель, как настоящий патриций и консул республики. Со склонов и вершин над нами взорвался потрескивающий хор демонического смеха, нельзя было больше выдержать напряжения ледяного ветра, перехватывающего дыхание, и я проснулся – касаясь веками Провиденс и настоящее время. Но все еще звучат в моих ушах последние спокойные слова старого проконсула – «Malitia vetus ….malitia vetus est ….. tandem venit . . . .». \4\

Это был самый яркий мой сон за последние десять лет, с нечеткими подсознательными обрывками книг отрочества давно забытыми моим сознанием. Калагуррис и Помпело реальные города римской Испании, теперь известные как Калабарра и Помпелона – как я узнал, обратившись к толковому словарю. Помпело, по-видимому, избежал угрожавшей ему гибели, и было бы интересно посетить его окрестности однажды. Мне хотелось бы покопаться среди перевалов в горах в поисках разрушающихся костей и ржавых серебряных орлов забытой когорты

Ваш верный слуга. 

Теобальд

\1\ S.P.Q.R. — аббревиатура латинской фразы «Senatus Populusque Romanus» («Сенат и граждане Рима»), которую изображали на штандартах римских легионов, и которая использовалась в Римской республике и Римской империи. 

\2\ Consul Romanus – римский консул 

non esse consuetudinem populi Romani – не в обычаях римского народа 

Senatus populusque Romanus – сенат и народ Рима 

\3\ Senatus consultum de Bacchanalibus» – древнелатинская надпись, датируемая 186 г. до н.э. Была обнаружена в 1640 году в Тириоло на юге Италии. Опубликованный председательствующим претором, документ передает содержание указа римского сената, запрещающего вакханалию по всей Италии, за исключением некоторых особых случаев, которые должны быть одобрены сенатом.


Переводчик: Boris Smith

Jonathan Adams Smith
Jonathan Adams Smith

Бесконечный и неутомимый фанат лавкрафтианы и хоррор тематики, сквозь время и пространство поддерживающий и развивающий сие тему в России и странах СНГ.

Похожие Статьи